Русалии.
Wikimedia Commons
В связи с Троицкой березкой стоит поговорить о еще одном любопытном явлении. До нас не дошло ни одного русского языческого идола. А между тем мы знаем, что в новгородской почве сохраняются даже берестяные грамоты, то есть физическая возможность сохраниться у идолов была. И тем не менее ничего не дошло. Но давайте вспомним народные обряды, несомненно хранящие следы языческой древности, где используется нечто вроде идола. Весной это Масленица, которую сжигают, затем троицкая березка, которую топят, затем Ярила, которого хоронят, осенью — Велесова борода, последние колосья, которые оставляют сгнивать в поле, зимой, на Николу Мокрого, топят чучело мужчины… Складывается следующая картина: бог пришел, вот стоит посреди деревни, все ему поклоняются, а через неделю бог уходит. Это же косвенно подтверждается и в «Повести временных лет», в которой рассказывается о языческой реформе молодого князя Владимира: он повелел поставить в Киеве вне двора теремного идолы богов. Из этого как минимум следует, что стационарных идолов в Киеве тогда не было. Поэтому художники, начиная с Николая Рериха и до множества современных, рисуя языческие капища восточных славян, кажется, весьма далеки от исторической правды.
И еще одно интересное отличие народной культуры от ее современной трактовки. Оно касается венка. В народной культуре венок — прежде всего девичий убор (и фрейдистская трактовка здесь вполне уместна). Собственно, головной убор девушки и назывался венцом и мог быть сделан из самых разных материалов, но он всегда оставлял макушку открытой. И если мужчина надевал венок, например как жених на свадьбе или на Троицу, — то он всегда надевал его не на голову, а на шапку (шапка — символ мужского достоинства, в том числе и во фрейдистском смысле). Но к концу ХХ века мужские головные уборы практически вышли из употребления, так что современные неоязычники рисуют волхвов в венках и венцах.
Офелия (Русалка).
Частная коллекция / Wikimedia Commons
Но пора дальше. Мы идем знакомым маршрутом через туи и орешник, доходим до развилки… справа красуются огромные — метр в диаметре — листья белокопытника (это сектор Дальнего Востока), и вот туда-то нам и надо. Вокруг высокие деревья, сумрак, а впереди — роскошные папоротники. Сразу понятно: тут самое что ни на есть русалочье место.
Но пора дальше. Мы идем знакомым маршрутом через туи и орешник, доходим до развилки… справа красуются огромные — метр в диаметре — листья белокопытника (это сектор Дальнего Востока), и вот туда-то нам и надо. Вокруг высокие деревья, сумрак, а впереди — роскошные папоротники. Сразу понятно: тут самое что ни на есть русалочье место.
Наша культура подспудно сохраняет народные представления о русалках: если мы увидим девушку с длинными распущенными волосами (особенно светлыми), мы скажем: «Русалка какая!» Именно распущенные волосы — главный отличительный признак русалки (в фольклоре — еще и неподпоясанная одежда). В народной культуре и то, и другое — признаки нечисти. Сейчас это сложно понять, но для крестьянского сознания распущенные волосы — это верх неприличия. У некоторых традиционных народов даже в XXI веке это осознается настолько сильно, что современная чукотская женщина, переплетая косы, сначала распускает одну, расчесывает и заплетает, а потом другую. Она не только не может показаться другим с распущенными волосами — ей недопустимо, неприлично быть в таком виде даже в одиночестве![13]
Относительно распущенных волос я расскажу три истории, первую — трагическую, вторую — странную, а третью — со счастливым концом.
1988 год, моя первая экспедиция — на Русский Север. Я по младости наивно полагала, что если я никого не вижу, то и меня никто не видит, и прошлась по пустынной деревне с распущенными волосами (а они были до пояса). Что сказать… скандал был на три деревни. Но это было не самое страшное. Деревенские что? День поругались, назавтра забыли, у них буря впечатлений от приезда москвичей; а вот старшие студентки меня так поедом ели до конца экспедиции, что я до сих пор им этого простить не могу.
2004 год (что характерно, нашей эры), я работаю в музее. У нас в отделе есть девушка, носит распущенные волосы ниже лопаток. Идем на какое-то мероприятие. И вдруг начальница пресс-центра говорит ей: «Что это ты распустехой идешь? Приберись!» Бедная девушка не понимает, что не так, она всегда так ходит, на дворе двадцать первый век, и это столица, не деревня же! Еле-еле конфликт удалось замять.
И наконец, счастливая история. 1999 год, я решаю поехать на Селигер. Выбираю деревню на самом дальнем краю озера (туда пароходик летом ходит два раза в неделю — и больше никакого транспорта, кроме личных машин!), там в каждой семье есть лодка, я быстро выучилась грести и стала уходить гулять по озеру на 10–12 часов. Устанешь грести — выходишь на берег, научную книгу читаешь, грибы собираешь… красота! И вот в какой-то момент я слышу мужские голоса. Ну, молодая женщина, одна в лесу, идут охотники… неприятная ситуация. На душе у меня скверно, я стою неподвижно. Волосы у меня по-прежнему до пояса, полураспущены, на мне белая юбка до пят и зеленая кофточка. Охотники подходят, видят меня. Один другому говорит: «Смотри, русалка стоит!» — тот отвечает: «Ага», — и оба топ-топ быстро в чащу. Уникальный случай, когда одинокая девушка напугала двух взрослых мужиков. После историй о русалках, которые зовут парней «на ветвях колыхаться», можно понять, что напугало охотников. Но подлинный триумф у меня был позже. Мой коллега издал статью с современными поверьями о русалках[14], и это были тексты на полтора абзаца примерно такого типа: «На мостках-то, где бабы белье полощут, в сумерки сидит хто-сь, не разберешь, а подойдешь ближе, так оно и бултых в воду. Вот то русалка была», — и я в ответ рассказываю ему эту полноценную сюжетную историю, да к тому же с объяснением, что было на самом деле. Так что, если вы читаете в книге нашего выдающегося этнографа Дмитрия Константиновича Зеленина «Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки» о том, что юноша женился на русалке, вы теперь будете понимать, что это не выдумка.
Образ птицы Сирин в русской вышивке.
Образ птицы Сирин в русской вышивке.The Metropolitan Museum of Art
Нам надо двигаться к выходу, и я спрашиваю группу, как пойдем: по удобной тропе или опять по дебрям? Группа единодушно требует дебри, на что я отвечаю: расступитесь — и позади вас окажется тайный проход. Они слушаются — и с удивлением обнаруживают узенькую тропку, которую, разумеется, сначала не заметили. Она заросла, и нам приходится уклоняться от веток… Мы осторожно пробираемся по ней и внезапно оказываемся на всем знакомой площадке входа в альпинарий. Только у нас это будет выходом.
Нам надо двигаться к выходу, и я спрашиваю группу, как пойдем: по удобной тропе или опять по дебрям? Группа единодушно требует дебри, на что я отвечаю: расступитесь — и позади вас окажется тайный проход. Они слушаются — и с удивлением обнаруживают узенькую тропку, которую, разумеется, сначала не заметили. Она заросла, и нам приходится уклоняться от веток…
Мы осторожно пробираемся по ней и внезапно оказываемся на всем знакомой площадке входа в альпинарий. Только у нас это будет выходом.
У нас остался без ответа самый главный, самый волнующий вопрос: как же все-таки в Древней Руси называли тех самых прекрасных мифических дев, которые в итоге дали наш образ водной русалки? Иначе говоря, как звались «русалки с грудью», но не духи поля, а духи, связанные с водой? И кстати, с какой именно водой они были изначально связаны?
Ответ нам дают те же поучения против язычества XI–XII веков, где говорится о почитании вил, «они же зовутся сирины». Слово «вила» в форме «самовила» или «самодива» известно и южным славянам. Там это прекрасные девы-лебеди.
На словах «девы-лебеди» слушательницы мечтательно расслабляются, но я, как ушатом холодной воды, обдаю их вопросом: «На вас когда-нибудь гусь нападал?» И тут романтическое настроение слетает со всех, а некоторые начинают делиться не самыми приятными воспоминаниями о столкновении с этой весьма агрессивной и сильной птицей. «Так вот, — говорю я, — лебедь крупнее и опаснее».
На словах «девы-лебеди» слушательницы мечтательно расслабляются, но я, как ушатом холодной воды, обдаю их вопросом: «На вас когда-нибудь гусь нападал?»
И тут романтическое настроение слетает со всех, а некоторые начинают делиться не самыми приятными воспоминаниями о столкновении с этой весьма агрессивной и сильной птицей.
«Так вот, — говорю я, — лебедь крупнее и опаснее».
Если мы берем мифологию, не обработанную для горожан (как «Сказка о царе Салтане» Пушкина), то лебедь там — малоприятный персонаж. Многие знают греческий миф о подвигах Тесея по пути в Афины и помнят, как он убил Прокруста, растягивавшего всех на своем ложе, но мало кто знает, что в числе этих разбойников-убийц был Кикн, что в переводе означает «Лебедь». Столь же мало известно, что либретто первой, провалившейся в постановке версии «Лебединого озера» Чайковского заканчивалось гибелью Одетты и Зигфрида (ведь он нарушил клятву, назвал невестой другую — да, он был обманут колдовством, но это не отменяло проступка). Любители скандинавской мифологии знают «Песнь о Вёлунде», которая начинается с того, что три брата похищают у дев-лебедей их крылья и женятся на них, а заканчивается насилием, трупами и ужасом. Одним словом, если в фольклорном сюжете появляется лебедь, то все кончится или плохо, или… «Очень плохо», — слаженно подсказывает мне группа.