^{Иллюстрация Ивана Билибина к сказкам А. С. Пушкина.}

^{Wikimedia Commons}

В русских сказках есть кот Баюн, он прикован цепью — правда, не к дубу, а к железному столбу. Ему надо что-то кушать, и поэтому он поет песни, привлекая путешественников, а потом рассказывает сказки, приманивая поближе доверчивую добычу, чтобы затем — прыг! — и нет добра молодца.

Как вы помните, примерно тем же самым занимались греческие сирены. Им не нужна была железная цепь — им просто некуда было улететь с их острова. И мы знаем подвиг Одиссея, который смог послушать пение сирен, но остался жив. Что ж, Александр Сергеевич фактически приписывает себе такой же подвиг: он слушал сказки ученого кота, но уцелел. «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» — как воскликнул он, написав «Бориса Годунова». И в данном случае этот восхищенный возглас тоже уместен.

Налево ведет тропинка, по которой мы входим в дендрарий. Места незнакомые, но уютные — тропинка широкая, деревья обихоженные. Между прочим я рассказываю историю, как общалась с деревенской ведьмой: заговоры, которые я записала от нее, были совершенно обычными (мы как раз на первом курсе такие проходили), гораздо интереснее была она сама: ей было восемьдесят лет, она жила в деревне под названием Угол, откуда не вело никаких дорог (однажды кто-то пошутил и сказал, что деревня зовется Медвежий Угол, — шутку не поняли; написали письмо с таким адресом — над ним хохотали по всем почтовым отделениям начиная с областного центра, но письмо дошло). При мне к этой ведунье приходила соседка с просьбой нашептать на воду. Разумеется, с появлением медицинской помощи ослабевает и вера в заговоры, и питающие ее страх и отчаянье, а значит, и отклик организма. Иными словами, современный любитель фольклора и мистики не может достичь заговором того эффекта, что получала крестьянка сто лет назад, и в этом наше огромное счастье. Теперь, когда группа понимает, что заговор — это народный гормональный препарат, можно уже идти к самым главным дубам. Налево отходит тропинка, слушатели собрались идти по ней… …но я говорю, что нам — направо. И с этими словами исчезаю в широких листьях орешника. За ними действительно обнаруживается тропка — в один ряд плитки, местами стоящей дыбом из-за корней деревьев. От ветвей надо уворачиваться. После буйных ветров эта тропка тут и там перегорожена упавшими ветками, некоторые я откидываю в сторону, а на другие мне не хватает сил, но, по счастью, в группе есть мужчины, они расчистят путь. Так, идя путем, достойным какого-нибудь сказочного фильма, мы выходим на просвет, где вдоль оврага растут три или четыре дуба (заросли подлеска густые, я не пыталась там продираться и их считать). Да-да, те самые, старше МГУ и его ботанического сада, но весьма молодые по меркам дубов — в самом большом меньше двух обхватов, просто-таки стройный юноша.

Налево ведет тропинка, по которой мы входим в дендрарий. Места незнакомые, но уютные — тропинка широкая, деревья обихоженные. Между прочим я рассказываю историю, как общалась с деревенской ведьмой: заговоры, которые я записала от нее, были совершенно обычными (мы как раз на первом курсе такие проходили), гораздо интереснее была она сама: ей было восемьдесят лет, она жила в деревне под названием Угол, откуда не вело никаких дорог (однажды кто-то пошутил и сказал, что деревня зовется Медвежий Угол, — шутку не поняли; написали письмо с таким адресом — над ним хохотали по всем почтовым отделениям начиная с областного центра, но письмо дошло). При мне к этой ведунье приходила соседка с просьбой нашептать на воду.

Разумеется, с появлением медицинской помощи ослабевает и вера в заговоры, и питающие ее страх и отчаянье, а значит, и отклик организма. Иными словами, современный любитель фольклора и мистики не может достичь заговором того эффекта, что получала крестьянка сто лет назад, и в этом наше огромное счастье.

Теперь, когда группа понимает, что заговор — это народный гормональный препарат, можно уже идти к самым главным дубам. Налево отходит тропинка, слушатели собрались идти по ней…

…но я говорю, что нам — направо.

И с этими словами исчезаю в широких листьях орешника.

За ними действительно обнаруживается тропка — в один ряд плитки, местами стоящей дыбом из-за корней деревьев. От ветвей надо уворачиваться. После буйных ветров эта тропка тут и там перегорожена упавшими ветками, некоторые я откидываю в сторону, а на другие мне не хватает сил, но, по счастью, в группе есть мужчины, они расчистят путь.

Так, идя путем, достойным какого-нибудь сказочного фильма, мы выходим на просвет, где вдоль оврага растут три или четыре дуба (заросли подлеска густые, я не пыталась там продираться и их считать). Да-да, те самые, старше МГУ и его ботанического сада, но весьма молодые по меркам дубов — в самом большом меньше двух обхватов, просто-таки стройный юноша.

^{Дуб. Фотография Александры Чурилиной.}

^{© Чурилина А., фото, 2025}

С дубами связаны два основных типа заговоров: от детской бессонницы и от зубной боли. С зубной болью логика достаточно прозрачна: заговор следовало произнести непосредственно под дубом, после чего отломить кусочек дубовой коры и грызть ее — дубильные вещества до какой-то степени ослабят боль и помогут в борьбе с инфекцией. То есть вера в магические качества дуба происходит от того, что реальная помощь мифологизируется и называние лекарственного средства подменяет собственно лечение.

Но как дуб мог помочь при ночном плаче ребенка? Если ребенок бьется в рыданиях, то он болен, как ни взывай мать к дубу — это не излечит младенца… Означает ли это, что такие заговоры совершенно бесполезны?

Строго говоря, этот вопрос поставлен некорректно, поскольку не указано, для кого они полезны. Мы снова сталкиваемся со знаменитым мифом «Природа — добрая». А реальная природа, как мы знаем, заботится о сильном, а не о слабом; в данном случае — о матери, а не о ребенке. Если ребенок слабый — пусть умрет скорее, а вот мать, уже доказавшую свою жизнеспособность, надо поддержать. И заговор, безусловно, будет полезен, но не ребенку, а ей. Каким образом?

Молодая крестьянка, на которой, помимо ухода за ребенком, лежат еще и все обычные хозяйственные дела по дому, огороду, полю и скотине, более всего нуждается в поддержке и опоре. Эти слова мы используем в переносном значении, но у них есть и прямое — женщине необходимо опереться на кого-то могучего, что придаст ей сил или, говоря научным языком, поднимет ей уровень окситоцина, гормона привязанности. Именно такой опорой — в прямом или переносном смысле — выступает дуб. Молодая мать обнимет его — буквально или в воображении, — и это придаст ей сил.

Одна из слушательниц говорит, что и современные друидические практики советуют в тяжелой ситуации пойти и обнять дерево. Гм, «друидические» они такие же, как я — папа римский, но эффективность такого психологического приема это не умаляет. Окситоцин — он и у неодруидов окситоцин. А реальные, исторические друиды гораздо больше любили политическую власть, чем природу… но это отдельный разговор. Перейдем лучше к текстам заговоров.

Одна из слушательниц говорит, что и современные друидические практики советуют в тяжелой ситуации пойти и обнять дерево. Гм, «друидические» они такие же, как я — папа римский, но эффективность такого психологического приема это не умаляет. Окситоцин — он и у неодруидов окситоцин.

А реальные, исторические друиды гораздо больше любили политическую власть, чем природу… но это отдельный разговор.

Перейдем лучше к текстам заговоров.

^{Упавший дуб. Иван Шишкин, 1890-е гг.}

^{Национальный музей Республики Татарстан}

Обращения к дубу за помощью при ночном плаче ребенка выглядели так: «Добрый день тебе, дуб! На тебе, дуб, крикливец и плаксивец, ты крикливец себе, дуб, забери, а крепкий сон дай!», «Глухой дуб, посватаемся, побратаемся, твои дубки, а мой сыночек, твои дубки рубят, и они шумят, а мой сыночек пусть спит» («глухой» — в данном случае густо заросший).

Иногда в заговорах учитывается пол ребенка: если плачет мальчик, обращались к дубу, если девочка — к березе. Но это разделение не было строгим.

Сейчас мы рассмотрим большой и сложный заговор, но сначала надо сделать одно пояснение. В конце июня — начале июля по вечерам у нас в саду слышен пронзительный и протяжный крик птиц, высокий по тону. Это совята. (К концу июля они подрастают, разлетаются по саду… и нас еще ждет встреча с одним из них.) Итак, когда в списке громких звуков мы встречаем упоминания совят — это совершенно реалистично и логично. А теперь будем внимательны: «Пусть ворота скрипят, дуб и береза шумят, совенята кричат и верещат, волчица кричит, пташки щебечут, куры кокочут, змеенята кричат, лесные дед и баба кричат и верещат, чужой ребенок кричит, дети лесных деда и бабы кричат, а мой ребенок спит». Прежде всего, в этом заговоре сила помощи исходит не от дуба (и березы), а от самого слова человека. Это очень характерно для заговоров. Еще здесь нас впечатляют «лесные дед и баба», причем у них есть дети. Такие поверья выглядят странно для горожанина, они не входят в то упрощенное представление о фольклорных персонажах, на котором мы воспитаны, но для крестьянина в этом нет ничего удивительного. Более того, крестьянин уверен, что дети лесных деда и бабы спят в люльках, которые висят на елке (к этому мы еще вернемся). Лесной дед — это не леший, это разные образы и поверья. Наконец, кричащие «змеенята» — это, конечно, гипербола.