– Простудишься, – заругалась Малаша, – беги сейчас же в дом!

– Ничего, не простудится, – сказал Мартын, – радуга и летом веселит, а осенью и подавно счастьем сердце наполняет. Пускай мальчонка порадуется. Детские годы проходят быстро. Малаша, твой сынок?

– Мой.

– Признал я его, приходил к нам с Колькой. Да что ж Колька говорил, что ты померла?

– Заходи, отец, не стой на пороге, отдохни, поешь, все тебе объясню.

– Как судьба человеком крутит, – задумчиво проговорил Мартын, выслушав рассказ дочери, – будто пылинкой на ветру, куда захочет, туда и унесет.

– На судьбу мне грех жаловаться, – кротко улыбнулась Малаша, – в доме всего у меня вдоволь, сыночек на радость растет, муж любит, и ты, отец, теперь рядом со мной.

– Мать-то, – заплакал Мартын, – увидела бы тебя такой, в ногах бы валялась, прощения просила. Ох, знала бы она, что родного внучка́ обобрала.

– Расскажи, отец, что с ней случилось.

– Когда твои Коля с Митей ушли, мы и не слыхали, проснулись только к полудню. Смотрю, а Парашка узелок развязала, а в нем кусок свиного окорока и половина пшеничной ковриги. Я ее спрашиваю, откуда, мол, взяла, а она похохатывает. «Там, – говорит, – и взяла, где сейчас нету. Колька, видать, Малашку извел, вот я его и наказала, зипуны-то его и мальца продала». – «Ты что наделала! – говорю. – Они ж замерзнут. А мальчонка маленький совсем, не ровен час заболеет!» – «Ничего, они днем под весенним солнышком погреются. Так еще подарочек от Кольки получила, – похвасталась Парашка и показала серебряный рубль, – у Кольки на шее был. Я его срезала осторожненько, он и не почуял».

«Греховодница ты, жена, – говорю я ей. – Двух горемык обобрала: слепого и мало́го. Ведь нам с тобой легче живется, чем им. У нас крыша над головой есть, картошка в погребе, а они голодные, промокшие, уставшие. Вот куда они пошли? Подлая ты душа, и никакой урок впрок тебе не идет».

«Хоть как обзови, а мне хорошо и весело!» – смеется Парашка, а сама окорок кусает и хлебом заедает.

«Эх, жена, – говорю я, – за твой грех Малашка уродиной стала, а ты никак не уймешься, или гнева Господнего не боишься?»

«Чего мне его бояться. Или это грех – у зятя рубль позаимствовать? А я ему как помогала! Когда женился, четвертной сулила».

«Так ведь сулила, не дала».

«Ну и пускай Господь меня накажет, коли я такая плохая».

И вот веришь, Малашенька, дочка моя ненаглядная, речушка вышла из берегов, подхватила наш домишко и смыла его. Я сам еле выбрался, а Парашка…

Мартын опустил голову. Из его глаз капнули скудные слезы.

– Жалко мне ее, дочка. Сколько лет мы вместе прожили.

– Не плачь, отец, теперь я буду о тебе заботиться. – Малаша обняла отца.

Прошло время. Мартын оправился, прежняя сила к нему, конечно, не вернулась, но и на печи без дела он не лежал. Вместе с Николашей они начали ставить пятистенку, на золотые монеты прикупили земли. Мартын лично ходил на ярмарку за лошадью. Через год в новом доме висела люлька, где, улыбаясь, лежала сероглазая девчушка. Митя с радостью качал колыбельку и пел сестренке песенки.

– Вот ведь сердце золотое, – вздыхал Мартын, глядя на дочь. – Жаль, мать так и не поняла, какую великую радость послал ей Господь.