– Малашка, жива ты? – в избу осторожно заглянула Марфушка. – Три дня не показываешься. Уж я вечером и кулаком, и ногой в дверь била, а ты не открываешь. Ну, думаю, может, спит. Решила, если утром тебя не увижу, придется соседей на помощь звать, дверь ломать. За хозяйство свое не волнуйся, я курочек кормлю, коровушку дою. Вот, молочка тебе принесла, попей, милая.

Малаша с удивлением огляделась. Ей казалось, что во время болезни она постоянно лежала, но изба была чисто убрана, печь натоплена, на столе стоял чугунок с кашей.

– Тебе хоть полегчало?

Марфушка подошла к окошку, раздвинула занавески, повернулась к подруге и ахнула.

– Что с тобой, Малашка, случилось? Ты куда свое свиное рыло дела? Иль студень из него сварила?

– Марфушка, всегда была ты мне доброй соседкой. Не выдавай меня, милая. Не говори никому, что пятачок мой отвалился. У каждого человека хоть какой нос, да есть. У кого длинный, у кого курносый, и только я – безносая. Ой, боюсь, скажут, что я ведьма! Выгонят из деревни. К кому Митенька мой воротится? Я лицо так в платок замотаю, что никто не догадается, что у меня рыла больше нет.

– Малашка, ты что говоришь-то? Есть у тебя нос, маленький, уточкой!

– Не может быть! – Малаша ощупывала лицо.

– Что за чудо такое? Где пятак твой? Ты его оторвала либо? Куда дела?

– Сам отвалился. На пол упал.

– Может, за печку закатился? Надо его найти и сжечь, чтоб он к твоему лицу второй раз не прилепился.

Но свиного пятачка не было ни под печкой, ни за печкой. Вместе они проверили углы, посмотрели под лавкой, даже отодвинули сундук.

– Видать, тот, кто тебе его дал, – рассудительно заметила Марфушка, – теперь его назад взял.

– Поверить не могу, – сквозь слезы говорила Малаша и трогала нос. Он был непривычно маленьким и гладким.

– Не оторви, – волновалась Марфушка, – а то вон оно у тебя как получается! То один нос, то другой. Сейчас я тебе зеркальце принесу, полюбуешься!

Словно ветер выдул Марфу из хаты. Малаша гладила непривычно маленький носик и наклонялась к ведру с водой, чтобы увидеть свое отражение.

«Была бы я поначалу такой, Николаша меня бы не бросил, – подумала она, – вся жизнь по-другому бы сложилась. Соседи как поедут в город, надо попросить их, чтоб не маленькое зеркальце, а настоящее, большое купили», – решила Малаша и откинула крышку сундука, чтобы пересчитать деньги, вырученные за поденную работу. Но вместо крошечного узелка с медяками она увидела продолговатый сверток.

Малаша развернула его – внутри плотно прижимались друг к другу золотые монеты.

– Ах, вот ведь чудо! И кто мог их в мой сундук положить? Надо бы хозяина поискать и назад ему возвратить.

Но за последние несколько дней, кроме старушки-нищенки и Марфушки, у которой сроду за душой не было ни гроша, в избу никто не заходил.

«Кто-то добрый мне подарок сделал, – с грустью подумала Малаша, – а я не рада. Пока нет со мной сыночка моего родненького, мужа любимого, нет и веселья на сердце».

* * *

Деревенские новый Малашин облик приняли поначалу с враждебным недоверием, подозревая колдовство. Но Марфушка, сопоставив некоторые события, сделала вывод, что Малашу отблагодарила прокаженная. Марфушка заглянула в каждую избу и всем хозяевам говорила одно и то же:

– Вы нищенку видели?

– Да уж не слепые, – отвечали хозяева.

– Выгнали?

– Как ее не гнать, коли она заразная?

– А Малашка приветила, искупала, накормила, напоила, спать уложила. Старушка та оказалась не простая, а волшебная. Она самые заветные желания исполняет.

Теперь все в деревне жалели, что не впустили старуху.

Скоро никто не вспоминал, что вместо маленького аккуратного носика у Малаши был когда-то свиной пятак. А Малаша терпеливо ждала, когда исполнятся слова странницы и ее муж с сыном снова будут дома. Но время шло, пробежала весна, наступило лето, Малаша, по обыкновению, лишь только стемнеет, прилаживала лучину у окошка для заблудившихся странников и ночь напролет чутко прислушивалась к каждому шороху и звуку. Постепенно молодая женщина начала терять надежду, ей казалось, что уже ничто не изменится в ее судьбе.

«Я-то раньше думала, что все мои несчастья от свиного носа, – не раз говорила она себе, – сейчас его нет, но и счастье меня искать устало. По другим путям-дорожкам бродит, в мою избушку не заглядывает».

Приходил Гришаня, обещал скоро прислать сватов.

– Ты что меня перед всей деревней позоришь? – рассердилась Малаша. – Думаешь, совсем у меня заступы нет? Вот пожалуюсь куму! Сколько раз тебе говорила: мужа я домой скоро жду.

– Скоро? – ухмыльнулся Гришаня.

Малаша кивнула.

– Ты здесь шестой год живешь. Почему твоего мужа никто не видел?

– Далеко он ушел.

– Из той дали и пути назад нету, еще никто не возвратился. И малец твой там же, – хохотнул Гришаня. – Помни, Малашка, если я чего захочу – не отступлюсь. Все мне в тебе нравится: изба справная, и на человека ты сейчас похожа стала. Половину деревни обшиваешь да обвязываешь. За работу только берешь мало. Теперь я сам расчет вести стану. Скоро ты только обо мне думать будешь, сама в гости пригласишь.

– Я и так день и ночь тебя поминаю, да все плохим словом.

– Смелая ты, Малашка!

– Убирайся, а то Трезора с цепи спущу!

Малаша хотела было уйти ночевать к Марфушке, но у той и так изба была набита людьми, как бочка огурцами. Прошло несколько дней. Вечером дрожащей рукой Малаша зажгла огонек, а сомнения не давали покоя: правильно ли она делает, не даст ли знак худому человеку.

«Господь и Его Пречистая Мать мне заступники», – решила наконец Малаша и легла спать.

Но задремать не получилось, чувства будто обострились, был слышен каждый шорох, скрип. Перевалило за полночь. В деревне залаяли собаки, возвещая приход чужого человека.

К ним присоединился Трезор, и тут в дверь постучали.

– Хозяева, не прогоните усталых путников, откройте!

Малаша оцепенела, узнав голос.

– Кто там? – спросила она, задрожав.

– Я бы вас не потревожил, под кустом переночевал бы, но со мной маленький мальчик, он очень устал.

Малаша непослушными руками с трудом отодвинула засов. Высокий плечистый мужчина вошел в избу. За ним протиснулась женщина, она держала на руках спящего мальчика.

– Дозволь хоть на лавке, хоть у порога до утра посидеть, – попросил странник. – Ищем мы деревню Блиновку. Эх, сколько дорог истоптали, сапоги изорвали, сколько людей встретили добрых и злых, а до дома никак не дойдем.

Малаша взяла лучину с окошка, поднесла к лицу молодого мужчины. Его глаза были закрыты.

– Это и есть Блиновка. Проходите, милые путники, не стойте у порога. Будет вам и постель, и еда.

Ребенок на руках женщины завозился, проснулся и повернул голову. Малаша без чувств упала на пол.

– Мамочка, мамочка, что ты так долго не открываешь глаза, жива ли? Только нашел я тебя, порадоваться бы, а ты как мертвая лежишь. Вставай, мамочка, миленькая. Ненаглядная ты моя.

– Сыночек, родненький. Сколько дней и ночей тебя ждала, лучинушку на ночь оставляла, чтоб не заблудился, нашел свой дом.

– Огонек нам и помог, – сказала женщина глухим голосом. Она сидела на лавке рядом с Николашей, положив руки на колени. – Все избы темные, боязно было постучаться. Разбудишь хозяев, а они спросонья не добрым словом, а палкой встретят. А раз свет есть в окошке, значит, не спят. Вот мы к тебе и постучались.

Малаша не выпускала сына из рук, целовала его в макушечку, нос и щеки.

– Но вот еще, – важно отстранился от нее Митя, – что ты как с маленьким. Мы, мамка, едва не заблудились. Не признал я свою Блиновку. В потемках все деревни друг на друга похожи.

– Митя, помнится, ты говорил, что мамку твою Маланьей зовут? – спросил Николаша мальчика.

– Правильно, – сказал мальчик.

– А по батюшке?

– Нет у меня сейчас ни батюшки, ни матушки, зови по имени, – ответила Малаша.

– Мама, а где бабулечка моя любимая? – спросил Митя.

– Не дождалась она тебя, простудилась сильно этой зимой да померла. До последнего дня о тебе спрашивала, увидеть хотела.

– Мамочка, а я его тятей зову, – мальчик указал на Николашу. – Знаешь, сколько раз он мне жизнь спасал! Он слепой, мамочка, совсем-совсем ничего не видит. И ногу проткнул, когда мы шли.

– Правда слепой? – ахнула Малаша.

– Правда.

– Подойди ко мне, хозяйка, – попросил Николаша. – Голос твой душу мне бередит, знакомым кажется.

Он провел рукой по мягким волосам, ощупал гладкий высокий лоб, но, когда рука коснулась маленького носика, испуганно отдернул руку.

– Прости, перепутал тебя с другой.

– А это Агашка, – продолжал Митя, – хорошая она. Ее Гришаня на цепь посадил. Злой он, погубить нас хотел. А еще сказал, что на тебе женится! Не бывать тому, правда, мамочка?

Малаша засмеялась.

– Сейчас накормлю вас, путники мои драгоценные. Самовар ставить не буду, его долго дожидаться, в чугунке есть кипяток, да каша пшеничная с ужина осталась, всем хватит.

Агашка молчала. Она поглядывала на молодую женщину. Та быстро двигалась по избе, накрыла на стол, пригласила гостей.

– Пирожки! – воскликнул Митя. – Ох, мамочка, как же я мечтал твоих пирожков поесть.

Все сели за стол. Агашка робко тянулась к куску, словно боялась, что ее ударят по руке. Николаша молча жевал, только Митя успевал и пирог есть, и кашу глотать, и вволю болтать.

После еды Малаша предложила всем лечь спать. Утро придет, новых забот принесет.