– Ты, Митяй, лучше осмотрись, куда нам идти, где Блиновку твою искать. Эх, как же мог ты ошибиться…

– Так если б мамка только блины пекла, я в жизни бы не перепутал. А она – то блины, то оладушки… И каждый раз говорила: «Запомни, сынок…»

– А сметанки или медку к блинам давала?

– Иной раз и давала.

– Удивительно, Митя, что ты деревню Сметанкино или Медовую искать не начал.

Мальчик засмеялся, Агашка хмыкнула.

Решили до утра переночевать в стожке сена, а как рассветет, отправляться в Блиновку.

VII

Лес коварен. Поманит веселой зеленью и закружит, обманет – не отпустит. Встречались в нем веселые, пестрые от разнотравья душистые полянки, над которыми порхали бабочки и гудели шмели, попадались грибные и ягодные места, заросли орешника, но были и места гиблые. Не приведи Господь зайти в болото, где росли чахлые ели и кривые березы. А если повезет и минуешь его, то непременно попадешь в мертвый лес, где уныло скрипят обгоревшие черные деревья.

Год прошел с тех пор, как ушел Митя с соседскими ребятишками в лес и не вернулся. Старики говорили, завел аука мальчонку в непроходимую чащу и бросил. Так бывает: услышит заблудившийся человек ауканье, решит, что человек рядом и спасенье близко, а сам, наоборот, все глубже и глубже заходит и назад уже дороги никогда не найдет. Может, леший утащил или водяной на дно болота уволок. Кто знает… Старики качали седыми головами: не жди, Малашка, своего сына. Не вернется он. Живи дальше.

Малаша с детства знала, что белые волосы и глубокие морщины означают мудрость и каждое слово стариков имеет большую ценность. Но не могла поверить в то, что ее сына больше нет на земле.

– Сердце мое чует, что жив Митяша и придет домой, – говорила она. – Однажды, весной, когда лопочут ручьи, или осенью, когда птицы соберутся в теплые края, зимой ли, когда тропинки будут запорошены, или красным летом, прибежит Митя и скажет: «Мамка, мамка, как же я по тебе соскучился!» Обнимет меня, уткнется, как обычно, в колени, только светленький затылок с завитушками виден, потом повернет личико, «родненькая моя» скажет. А я ему отвечу: «Как вырос ты, Митенька! Что так долго искал дорожку к родному дому?»

– На чудо надеется, – вздыхали жалостливо деревенские. – Кабы ума от горя не решилась.

Когда Малаша хлопотала по дому, то каждую минутку подбегала к окошку, чтобы глянуть, не идет ли сынок. Ночью спала плохо, вскакивала и выходила за дверь, чутко вслушиваясь в звуки и шорохи. Когда ходила помогать куму или подвизалась на поденную работу, вдруг все бросала и торопилась на большак. Возвращалась молчаливая и понурая.

– Ты чего, Малашка? – спрашивали ее.

– Показалось, что голос Митеньки услышала, – отвечала Малаша и продолжала начатое дело.

Андреевна, как могла, поддерживала свою постоялицу. Но она совсем одряхлела, окончательно ослепла и по большей части лежала на печке.

– Малашка, Малашка, – говорила она, – годы мои преклонные. Спасибо тебе, милая, что не собираю я куски по соседям, потому что заработать ничего уже не могу, а живу в сытости и тепле.

Однажды, когда Малаша ушла к куму, а Андреевна, по своему обыкновению, лежала на печке, явился Гришаня. Не обращая внимания на старуху, Гришаня прошелся по избе, осмотрел тарелки в поставце, проверил чугунок, лизнул кашу, покопался в сундуке.

– Хорошо! – сказал он, довольный. – Изба у тебя, Андреевна, низковата, но мне прям по росту. Главное – никто здесь больше не живет. А то у нас и притулиться негде. Братьев трое, все женаты, с детьми. И каждый угол занят. На печке – спят, на полатях[9] – тоже, на лавках – отец с матерью. Старших ребятишек на сундуки кладем. Не повернешься. Мне у порога стелют. Жену привести некуда. Свой дом строить хлопотно, да и дорого, денежки у меня есть, да не про эту честь. Вот женюсь на Малашке, приду сюда. И не примаком стану, а настоящим хозяином! Малашка будет по дому хлопотать, мне щи варить, а я ей пальцем указывать. Мастеру обязательно кровать закажу. Я не как вы, деревенщины: где пук соломы бросил – там и постель. Я человек, можно сказать, городской, каждый месяц в город мотаюсь, ихние порядки знаю. Там все на кроватях спят, перина мяконькая, подушки пухом набитые.

Гришаня расхаживал по избе, скрипел новенькими сапогами.

– Размечтался! Не пойдет Малашка за тебя. Она хоть и со свиным рылом, а умная, дельная. Да и муж у нее есть.

– Его кто-нибудь видел? И попомни мои слова, Андреевна, никто и не увидит. Потому как его сроду не было. Какой дурак на свином рыле женится?

– Ты ж собрался!

– Так то я! Сама Малашка статная, если без носа рассматривать, то красавица. Изба опять же. Одно плохо – ты, старая, мешаешься. Ты на том свете себе еще угол не присмотрела? Пора! Нажилась ты, Андревна, дай другим пожить.

Гришаня ушел, оставив дверь открытой, а у Андреевны не было сил встать и закрыть ее. Когда Малаша вечером вернулась домой, изба выстыла, ветер нанес снега на порог, замерзшая Андреевна лежала на холодной печке и кашляла.

С того дня старуха не оправилась. Как ни старалась Малаша, как ни отпаивала ее чаем из липового цвета, Андреевна не выздоравливала. В конце зимы Малаша осталась одна. Изба давила пустотой. Малаша искала себе работу у соседей, часто ночевать уходила к Марфушке и душой отдыхала в ее шумном доме.

Однажды на улице ей встретился Гришаня, стоял на тропинке и улыбался, Малаша хотела было прошмыгнуть мимо, но Гришаня ухватил ее за рукав.

– Да куда ж ты все бежишь. От счастья своего не скроешься.

– От какого счастья? – не поняла Малаша.

– Ты зачем старуху к себе домой ночевать зовешь? Боишься одна оставаться? За чем же дело стало? Только крикни – сразу приду.

Малаша побежала к подруге, у которой на руках заходился криком очередной младенец.

– И никто у меня не ночует, никакую старуху я не приглашаю, с чего он взял.

– Стало быть, следит за тобой, милая, – подумав, ответила Марфушка. – Гришаня, всем известно, гадкий человечишка. Вроде дурачок, а присмотришься – хитрости в нем много. И подлости. Видать, заглядывает к тебе в окошко. Но странно, что он старуху видит. Не Андреевна ли с того света о тебе заботится?

Марфушка положила малыша в люльку, принялась ее качать. Маленькая дочка и старший сынок Марфуши играли у печки.

– Ой, ребятишки, – всплеснула руками Малаша, – я же вам пирожка принесла, да в своих разговорах и позабыла отдать. – Достала из-за пазухи завернутые в тряпицу пироги с пшенной кашей и принялась наделять ими детишек. Те жадно похватали угощение, начали есть. Малаша перегладила сорванцов по русым головенкам, перецеловала их конопатые щечки. – Марфушк, рубахи поизносились, пора новые шить, полотно-то есть?

– Зама`шное1 только. Да платить за работу нечем, – вздохнула Марфа.

– Неужто я с тебя деньги потребую, – Малаша укоризненно взглянула на соседку. – Для кого мне копить? Сына нет, мужа нет. У тебя в избе базар, у меня – тишина могильная, иной раз кажется мне, что оглохла. Только и звуков, что сверчок за печкой поет. Тебе поспать некогда, а у меня с вечера до утра долго-долго время тянется, да сон не идет. Встану посреди ночи и молюсь, за мужа, за Митеньку.

– Видать, твоя молитва тебя и спасает, – рассудительно заметила Марфушка. – Ты дверь на ночь-то запираешь?

– Да с тех пор, как разбойников не стало, в нашей деревне никто и не запирается. Разве могу я показать, что своим соседям не доверяю?

– А ты запирайся. Засов небось есть.

– Есть, хороший, крепкий. Андреевна еще ставила.

– Я тебе своего Трезорку отдам, все равно мне его кормить нечем. Он у тебя вместо колокольчика будет. Мигом оповестит, коли кто чужой к дому подошел.

С собакой дело и вправду лучше пошло. Несколько раз Малаша слышала, как Трезор, хрипя от ярости, бросается на кого-то. Ухаживания Гришани прекратились, да и сам он на время исчез из деревни.

* * *

Март по лютости не уступал февралю. Морозы сменялись метелями, ветер заносил снегом окошки, пробирался сквозь любую щелочку. В такую погоду, как ни топи печь, все мигом выдувает, холодно. Малаша закуталась в Андреевнину шаль, села у окна.

– Тяжело путнику в такую непогоду, – прошептала она.

Сквозь вой ветра доносилось слабое постукивание, оно становилось все настойчивей.

– Заснул, что ли, Трезор? Кто-то пришел, а он молчит. – Малаша подивилась тому, что пес ни разу не тявкнул.

Она подошла к двери.

– Кто там?

– Открой, голубушка, – послышался дребезжащий голосок.

Не раздумывая, Малаша отодвинула засов и отворила дверь. На пороге стояла сгорбленная фигурка, закутанная в пуховый платок.

– Впусти переночевать, милая. Место не пролежу, лавку не просижу. Не нужна мне перина, соломы дашь – и на том спасибо. А я тебя повеселю, сказочку расскажу. Все тебе поведаю, о чем сама ведаю.

– Заходи, бабушка, – радушно пригласила Малаша, – садись поближе к печке, погрейся, сейчас я тебе чайку налью, у меня и пирог с кашей есть.

– Пирог, говоришь, – странница размотала платок и стряхнула с него снег, – это хорошо, давно я пирожков не едала, коли косточку дадут – ее глодала, чаще бранным словом угощали, злыми собаками пугали. Тяжко нам, путникам, приходится, но и добрых людей в мире много водится.

Старушка села у печки, приложив озябшие ладони к ее теплому боку. Свет лучины падал прямо на ее лицо, и Малаша невольно вскрикнула от ужаса. Лицо странницы было покрыто гноящимися язвами, глаза слезились, губы запеклись.