Пролетова перевела взгляд на Василия Викторовича. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, Рыжая – пристально. Яртышников – сначала строго, потом растерянно.

– Мы. Спали, – медленно и чётко произнесла Майя. – Никакой бабушки тут не было. Мальчишка-боксёр врёт. Спросите у Ван-Ивана.

– Да он дрых небось как сурок, – не очень уверенно возразил Василий Викторович.

– А вы спросите. – Майя держала его взглядом. Марта видела, что Яртышников не может даже моргнуть. Она вспомнила это ощущение – Рыжая проделала с ней то же самое в ночь после встречи со странным мальчиком.

– Так. Наказаны будете все трое, – Яртышников произносил будто бы не свои слова. Потом с облегчением моргнул. – Я не собираюсь дальше разбираться, кто прав, кто виноват. Ты, Веснова, известная нарушительница, был у нас с тобой уже этот разговор. Но если девочки утверждают… и да, Ивана Ивановича, конечно, спрошу. Конечно. Тебе, Тимаев, наказание определит Сливин – за ночные бдения и клевету. Пролетова, Веснова, освобождаетесь от тренировок. Пролетова идёт в столовую – будет сегодня судомойкой, или кем там тебя определят. Веснова – к Ивану Ивановичу за метлой, за тобой уборка лагерной территории.

Яртышников посмотрел на часы:

– На кросс уже не успеваем. Быстро зубы чистить, одеваться и на завтрак.

И, подталкивая Женю в спину, Василий Викторович направился к двери.

– Эй! – окликнула Рыжая. Мальчик нехотя обернулся. Тренер продолжал идти, не слыша её. – Я с детства терпеть не могу ябед.

Он засуетился в коридоре, словно не знал, в какой стороне выход, а потом, не оборачиваясь, побежал за Яртышниковым. Лизка кинулась к Марте и смачно её поцеловала.

– Мартыночка, сэнкую![43] Утро без кросса – мечта поэта! Обожаю вас! За мной яблоко! Каждой!

– Смотрите, что я тут накумекала. – Мишаева-старшая обогнула сестру и плюхнулась на Майкину кровать. – Соня пропала – раз! – Она говорила очень тихо и загибала пальцы. – Появляешься ты, Пролетова, – два! Задруживаешься с Весновой, и – о чудо – у неё проходит диатез – три. Вы верещите про какого-то исчезнувшего мальчика – четыре. Сами начинаете пропадать по ночам – пять.

В палате повисла тишина. С улицы раздавался утренний галдёж: спортсмены шли в столовую на завтрак.

– И как странно, что Василий Викторович вдруг отупел и не обратил внимания на это, – Тина провела пальцем по свежей царапине на щеке у Рыжей, – и на это, – она коснулась Мартиного локтя, где краснела ссадина.

Лиза напряжённо встала у подоконника.

– Колитесь, девули, – продолжала Тина. – Я слышала, как вы вчера болтали, когда вернулись. Кто такой Балам? А Демерджи?

2

Мишаевы выслушали всё молча. Ни одного ехидного словечка, ни одной дурацкой шуточки. Марта по глазам видела: верят, верят всему. Казалось, даже демонстрация Майкиной спины не нужна. Но Рыжая всё же задрала футболку, показала и хвойную чешую, и режущийся хвост.

– Да… Дела! – Лизка бережно прикоснулась к мягким чешуйкам.

– Значит, Соня жива? – наконец спросила Тина.

– Я уверена, что да. И Майкина мама жива, и Соня. Мы так думаем. – Марта щипала губу.

– Круто, – тихо сказала Лизка.

– Чё круто-то, мы всё равно не знаем, где они.

– Слушай, – Тина смотрела на Пролетову, – раз ты наполовину дерево, раз в реках водяные живут, то, может, и Сонина мама не сошла с ума? Она ведь в лагерь за шлангом приходила. Говорила, что Соня, как в той страшилке, берёзкой стала.

– Может, – согласилась Майя, – если бы не одно «но»: ифриты не умеют превращать людей в деревья. Это магия скогср.

– А если Баламу скогсра какая-нибудь помогла? – спросила Тинка. – Вы эту вашу Зейнеп хорошо знаете?

– Нет, это невозможно, – жарко сказала Рыжая, – лес не будет помогать огню! Если только…

– Продолжай.

– …если только кто-нибудь силой не заставил скогсру это сделать… Но зачем, я не понимаю! Я бы умерла, но не согласилась.

– А ещё Пролет подозревает Пашулю, – повернулась Марта к сёстрам.

Мишаевы переглянулись и засмеялись.

– Что вы ржёте? – набросилась на них Рыжая. – Не нравится мне он! А я вижу больше вашего!

– Ну, Май, ну камон![44] Какой Пашуля? Он же нещитовый! Туповат для тайных похищений.

– И такой простой – куда ему до джинна! – Сёстры снова рассмеялись.

– Марта ему про мальчика разболтала, так он сразу: «давайте схожу, проверю», – не унималась Майя. – И такой – хыть – сразу же – и сходил! Это ничего вам? Всё тихо, говорит. Шоколадочку принёс. А куда он ходил? У кого спрашивал? Кому докладывал?

– Слушай, если серьёзно – я Пашулю с семи лет знаю. – Лизка засунула ладони себе под мышки. – Ифрит твой пропал когда? Недели три назад? Пашуля просто тебя на первом кроссе при всей группе унизил, вот он тебе и не нравится. А это спорт, детка. Тут подставляться нельзя.

– Да при чём тут кросс! – Майка покраснела. – Это, может быть, уже и не ваш настоящий Пашуля, понимаете?

– У меня идея! – перебила её Тина. – Завтра у Ребриковой дэрэ. Давайте тренеров уломаем до тренировки на пикник пойти. Возле той поляны место есть – шикарняк. Лужаечка такая над морем. Там засядем, скатерть-самобранку, бадминтон, все дела. И под шумок к Полине Олеговне сбегаем. Пролетова, ты на берёзку ту глянешь, может, почувствуешь что. А не почувствуешь – расскажем Сониной маме всё, что знаем.

– А откуда ты в курсе, где эта поляна? – спросила Марта.

– Я ходила к ней, – ответила Тина, – в выходной. Сбежала из лагеря. Там несложно найти.

Майка подсела к Мишаевой-старшей, обняла её за плечи, сказала:

– Я тоже знаю, где эта поляна. Так вот ты куда ходила.

– Зейнеп сказала, что хорошо бы с Сониной мамой поговорить, – вспомнила Марта, доставая из тумбочки зубную щётку.

– Точно, она это Ахвалу говорила. Короче, план такой: уговариваем Ребрикову и тренеров, а потом – записулечку Зейнеп. Пусть тоже подгребёт.

– Отлично! Работаем! – Тинка освободилась от объятий, встала с кровати. – Да какая зубная щётка, так побежали, завтрак уже заканчивается! Не успеем – Яртышников ещё и нас с Лизоном накажет. Или Пролет опять его «уговорит» своим покоряющим взором?

– Кстати, он бы мог и вовсе вам поверить и не наказывать, а? Что ж ты его не дожала? – спросила Лиза.

Майка прыснула:

– Это нанесло бы слишком большой урон его неокрепшей психике. Ну и говнюк[45] этот Тимаев, да? – добавила она. – Может, мне с ним поработать? Я ведь могу глюки всякие наслать.

– Не надо, – Лизка надевала кеды, – к нему Веснова неровно дышит.

– Ничего подобного, – буркнула Марта.

– Ага, – беспечно согласилась Лизка, – подобного ничего.

3

Натягивая футболки, они выскочили на улицу и бросились к столовой. Завтрак длился полтора часа – с восьми тридцати до десяти, и у них оставалось всего пятнадцать минут, чтобы успеть.

– Заболтались мы с вашими чудесами, а в животе-то бурлит с голодухи! – ворчала Лизка.

Все уже выходили из столовой. Навстречу шли Ребрикова с Лилькой Бессмертной. Третья палата пронеслась мимо них без остановок.

– Что-то вы припозднились сегодня! – крикнула им вдогонку Светка.

– Ничё, надеюсь, твой Фур-Фур нас накормит! – Тина обернулась на ходу.

– А его нету, – сказала Светка, – в город уехал с Марьей Стасьевной. Продукты закупать. Старика видели?

– Какого старика? – Девочки резко остановились.

– А вон! – показала пальцем Лиля.

К столовой, к заднему её, служебному входу, шёл старик в заношенной жилетке и шальварах. Волосы его были убраны в тонкую косицу, а лицо походило на черносливину. Корова, которую он вёл на поводу, понуро плелась вслед за хозяином. Бидоны на её боках тренькали на каждом шагу.

– Молочко парное, молочко живое, только что из-под коровы, – приговаривал он, – творожок, простокваша, ряженка.

– Странный такой, – Лиля подошла к Марте с Майкой близко-близко, – ходит тут с утра, в окна заглядывает, всё молоко своё предлагает. Кто его пустил-то в лагерь, неясно. Ну, мы ему сказали в столовую идти, может, там у него что купят.

Корова была белой, с коричневыми пятнами. Кислый запах, исходивший от парочки, можно было услышать за версту. Старик увидел их, улыбнулся мягко-мягко, отчего лицо его растеклось к ушам, и помахал рукой.

Рыжая растерянно подняла в ответ руку. Мишаевы переглянулись, хмыкнули и тоже замахали. Корова посмотрела на них похожими на маслины глазами, облизала прямоугольный нос и задрыгала левым ухом.

4

– Ночью на воротах сидел, как сова свежий, – ничего не видел. Это за что ж тебя пожурили? – спросил Ван-Иван, шаркая к сараю. Хлюпали стоптанные на пятках тапочки, жёваная спичка елозила из одного угла рта в другой.

– Да мальчишка один наябедничал. Знаете, как это бывает. – Марта заглянула в сарай. Секаторы и лейки висели там по стенам, остальное было свалено в углах. Она заметила длинную метлу с серой рукояткой и упругими прутьями. – Можно мне эту?

– Ну что же, бери. – Ван-Ивану было приятно. – Самыми руками только вот смастерил. Ты вкус имеешь к инструменту.

Он дёрнул за рукоять, но метла не поддалась: спуталась с граблями.

– Ишь ты, ядрёны макароны[46], – садовник хотел выругаться, но сдержался. – А мальчишку этого ты мне ткни. Я ему кофейник-то[47] обрею.

– Что вы, не стоит, – вежливо сказала Марта. – Надеюсь, он и сам уже жалеет. Помочь вам?

Ван-Иван вырвал метлу из угла.

– Смотри, как скажешь. Хозяин, конечно, барин, – он протянул Марте инструмент, – но моё такое мнение: это спускать нельзя. Он же ж так и дальше по жизни гнилой репой покатится.