Погруженная в мысли, Лина оглядела своих одноклассниц. О меньшем у Хлои не могло быть и речи – она скорее принадлежала к типу «больше, больше, больше». Больше макияжа, больше шмоток, больше друзей.

Госпожа Айзерманн постучала огромной металлической линейкой по учительскому столу.

– Осталось пятнадцать минут, – объявила она.

Лина вздрогнула. Почему пятнадцать минут? Как? Она еще даже не начала. Что-то с ней не так. Мысли разбегались в ее голове во все стороны, систематически отсчитывая минуты. Ее внутренние часы работали неправильно. Еще одна головоломка для хора голосов, восторженно подхвативших эту тему: «Где на самом деле находятся твои внутренние часы? Ты видишь глазами, слышишь ушами, пробуешь языком и чувствуешь кожей. Но что насчет времени? Откуда человек знает, сколько прошло времени, если за это не отвечает ни один орган?»

– Пятнадцать минут! Это относится и к нашей госпоже Фридрих, – произнесла госпожа Айзерманн. – Она снова витает в облаках.

В этот момент случился он. Провал. Йонас с любопытством повернулся к ней. Его карие глаза блеснули. Боже мой. Не сейчас. Не снова. Не в классе. Пожалуйста.

– Ик, – вырвалось у нее громко и звонко.

Йонас был крутым. Хлоя была крутой. Даже Бобби – в своей чудаковатой манере. Лина – не очень. Она даже не умела притворяться. Виной тому были Йонас и этот дурацкий нерв, который проходил от мозга сквозь грудную клетку к диафрагме и вел себя как чересчур капризный ребенок. Все его раздражало. Поспешное жевание или глотание, слишком горячая еда, слишком холодная еда, еда и разговоры, разговоры и еда, стресс, один-единственный взгляд Йонаса. Каждый раз возбуждающие синапсы посылали в мозг аварийный сигнал в знак громкого протеста. Йонас нахально ухмыльнулся ей. В его карих глазах было полно желтых крапинок. Словно кусочков сверкающего янтаря.

– Ик, – повторила она чуть громче.

Йонас, которому нравилось непослушание в любой форме, прыснул от смеха. Учительница встала перед партой Лины и перевела взгляд на Йонаса:

– Лина Фридрих, немедленно прекрати эту комедию.

Паника всколыхнулась в ней. Появление госпожи Айзерманн только ухудшило ситуацию. Лина боялась икоты. И от этого страха она начинала еще больше икать. Но сильнее всего она боялась, что икота из-за шока никогда не пройдет. В случае паники она вспоминала план действий. С течением времени у нее накопилось много хороших методов: дышать медленно, дышать быстро, задержать дыхание, семь раз сглотнуть, двадцать пять секунд сжимать ладонь, зевнуть, испугаться, высунуть язык и энергично потянуть за него. Лина попробовала наиболее простое упражнение. Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание и представила себе свою учительницу без волос на голове. В обычной ситуации можно было подумать о семерых лысых мужчинах, но это никогда не спасало Лину. Ее голова слегка закружилась, слабость охватила тело. Йонас с любопытством откинулся на спинку стула, пока снова не встретился взглядом с Линой.

– Ик, – поздоровалась Лина с его приветливым лицом. Йонаса так трясло от смеха, что он потерял равновесие, стул начал падать, и Йонас с громким плюхом приземлился на пол. Госпожа Айзерманн крутанулась на каблуках, как безумная балерина. Прежде чем она успела отдышаться, Йонас поднялся, поставил стул прямо и небрежно вручил свою работу учительнице биологии.

– У меня все равно нет желания больше изучать дрозофил, – сказал он. Схватив свой рюкзак, он отсалютовал двумя пальцами и неторопливо побрел к выходу. В дверях он обернулся к Лине и заговорщически подмигнул ей. Лина попрощалась с ним, весело икнув. И начался ад. Слева раздались преувеличенно громкие звуки икоты. Хлоя, всегда готовая привлечь внимание, воспользовалась преимуществом Лины. Класс разразился истерическим хохотом. Из всех углов доносилась нарочно спародированная икота.

– Вон, – рявкнула учительница Лине. – Немедленно.

Голос ее сорвался, красные губы задрожали, а гнездо на голове грозило распасться от того, насколько возмущенно она мотала головой.

Лина попыталась протестовать. Но взгляд госпожи Айзерманн зловеще блеснул: казалось, ей лучше держать рот на замке. В недоумении она бросила пустой экзаменационный лист на учительский стол. Она все испортила.

Такой ужасной икоты еще никогда не было. Всю перемену Лина тщетно пыталась взять свое тело под контроль.

Голоса в голове обезумели. Сколько времени нужно госпоже Айзерманн для проверки работы? Когда ей ждать голубое письмо[2]? Как ей продержаться без гандбола? Ей страстно хотелось повернуть время вспять. Почему время бежит в одном направлении? Было столько всего, что можно было без проблем делать наоборот: бегать, читать, говорить, считать, кувыркаться, ездить на автобусе, надевать футболку, писать имя «Анна». Разве не здорово было бы обладать магическими силами, позволяющими жить наоборот? Воздух вокруг нее сильно рябил, ее переполняло желание уметь делать такие штуки.

Бобби, явно обеспокоенная, вытянула четыре пальца перед лицом Лины:

– Сколько?

Разволновавшись, она начала подскакивать вокруг девушки и закидывать ее вопросами.

– У тебя болит голова? – спросила она. – Не кружится? Можешь двигать руками и ногами? Икота может быть причиной опухоли, воспаления мозга или инфаркта! – объявила она.

Лина устало подняла четыре пальца. К сожалению, она все еще находилась в своей реальности. И это было плохо.

– На инсульт это не похоже, – твердо констатировала Бобби. – В противном случае нам пришлось бы вызвать скорую помощь.

– Ик, – ответила Лина.

У Бобби в запасе имелся идеальный вариант.

– Поцелуи помогают, – радостно пропела она. – Когда ты целуешься, весь кислород попадает в кровоток. Эффект тот же, что и при задержке дыхания.

По школьному двору раздавался глухой звук набирающего обороты мяча. Йонас самозабвенно вел мяч по асфальту. С легкостью пробежал он мимо, перебрасывая его из правой в левую руку и отталкиваясь от земли. На секунду зависнув в воздухе, он направил мяч в безумном вираже в сторону помятого предупреждающего знака: «Игры с мячом запрещены».

– Кто захочет поцеловать девушку, у которой икота? – отчаянно сказала Лина. У нее все болело внутри.

– Соберись, – попросила Лину Бобби и тут же придумала пример. – Был такой человек, икающий больше всех с двадцати восьми до девяносто шести лет. Шестьдесят восемь лет. Он дважды женился и обзавелся десятью детьми.

– Я не хочу целый выводок детей. И двух мужей тоже, – возразила Лина. – Мне бы хватило и того, чтобы не быть такой стеснительной.

Украдкой она взглянула на Йонаса.

– Как можно в него влюбиться? – спросила Бобби. – Он еще в детском саду хотел быть супергероем и до сих пор так и не смирился с тем, что не стал таким.

Хлоя, видимо, считала иначе. Она игриво подпрыгнула перед Йонасом, чтобы помешать ему сделать очередной бросок. И обвила его руками. Их тела сцепились в дружеской схватке.

– Я не влюблена, – возразила Лина. – Откуда мне знать, влюблена ли я, если у меня с ним даже настоящего разговора не было?

Мяч скатился с площадки и приземлился у ног Лины. Йонас рысью подбежал к ним. Он поднял мяч и нерешительно замер. Может быть, Бобби была права? Он выглядел странно нервным.

– У нас в субботу после игры вечеринка в кафетерии, – неожиданно смущенно сказал он. – Если ты захочешь… вы захотите…

Он остановился.

Нет, она не икнет. Ни за что на свете. Никогда. Лина энергично сжала губы и напряженно уставилась в облака, словно ожидая какого-то небесного послания. Взволнованный Йонас переминался с ноги на ногу.

Бобби ответила вместо Лины:

– Круто, – сказала она, поднимая большой палец вверх. – Мы идем.

5 Неподходящий момент

5

Неподходящий момент

– Позвони, когда со всем разберешься, – сказала Бобби. На кольцевой дороге, огибавшей центр, их пути от школы разошлись. Бобби свернула в элитный квартал города с виллами, где густые живые изгороди, высокие заборы и похожие на парки сады защищали обитателей безупречно-белых домов в стиле модерн от посторонних глаз. Лина поплелась в сторону реки. С пристани она наблюдала, как тяжело нагруженный грузовой корабль поворачивает к берегу, противоположному причалу завода Веннингера, чтобы потом двинуться вверх по течению. Она застонала. Как сказать тете Соне, что она провалила биологию?

Чайки кричали, ветер завывал и развевал флаги на пристани. С тех пор как порт переместили на другую сторону – новое местопребывание завода Веннингера с его бесконечными кирпичными постройками и обширным лабиринтом мостов, труб, стальных башен и дымовых труб, – квартал изменился. Пахло мазутом, водой, рыбой, а с недавних пор еще деньгами и властью. Там, где раньше торговали товарами с кораблей, появились студии художников, стартапы, медиаагентства и пивоварня. Закутанные в шерстяные одеяла даже в самый холодный день постоянные клиенты, туристы и случайные гости занимали простые столики, рядом стояли уличные обогреватели. Посетители украдкой поглядывали на корабли, пили пиво и закусывали жареными мини-гамбургерами Тони, которые в последнее время пользовались такой популярностью, что в хорошие дни перед шикарной закусочной выстраивались длинные очереди. Раньше, когда Тони еще сам управлял лавкой, Лина по дороге домой получала картошку фри. Она скучала по задорному смеху добродушного растамана, приехавшего в город беженцем и зарабатывавшего на жизнь хорошим настроением и дурацкими рецептами. К портовому празднику он нафаршировал жареных цыплят попкорном. Взорвавшаяся курица сделала свое дело и ударилась о стекло печки с такой скоростью, что та сорвалась с крепления. Прибыли от летающих куриц-гриль не было, а затем не стало и друзей и газетных заголовков. Один ловкий инвестор использовал имя Тони, его рецепты и опустевший ларек у причала и превратил в стильное местечко. С тех пор жареные гамбургеры стали вдвое меньше и вдвое дороже. Вместо попкорна, добрых слов и задорной усмешки деликатесы подавались с крафтовым пивом и музыкой в стиле лаундж. Дети больше не были здесь желанными гостями. Да и сам Тони не был.