Это был удар. Наш план рушился. Я должен был идти один, без поддержки могучего купца, без его авторитета и веса. Теперь все зависит только от меня! Кокорев явно был в ярости, но делать нечего.

Глянув на купца, я прикрыл глаза и кивнул, а после повернулся к адъютанту:

— Хорошо. Я готов!

Меня провели через еще один зал и остановили перед дверьми из карельской березы. Адъютант постучал, приоткрыл дверь и, доложив обо мне, распахнул ее настежь.

— Прошу, господин Тарановский.

Я шагнул вперед, сжимая в одной руке портфель с бумагами, а в другой — свой бесценный дар. Дверь за моей спиной тихо закрылась, оставляя меня с одним из самых могущественных людей Российской империи.

Кабинет, в который я вошел, был просто огромен: с высоким сводчатым потолком и гигантскими окнами, выведенными на Неву, он олицетворял собой всю мощь Империи. Но, в отличие от помпезных залов внизу, здесь не было ни капли показной роскоши: стены были заставлены шкафами из темной дуба, полными книг в кожаных переплетах, на столах лежали морские карты, чертежи каких-то механизмов, модели кораблей — от изящных фрегатов до неуклюжих, но грозных броненосцев. А напротив входа, в большом кресле у камина, сидел сам великий князь Константин Николаевич. Когда я вошел, он медленно поднял голову.

Это был человек лет тридцати пяти, в черном морском мундире, с высоким, чистым лбом Романовых, пронзительными голубыми глазами, небольшими усами, бородой и надменно изогнутыми губами. Его рыжеватые волосы были аккуратно зачесаны, а бакенбарды придавали лицу печать строгости. Но, как мне показалось, в его облике не было ни властности, ни энергии: лицо казалось бледным и осунувшимся, под глазами залегли темные тени, а во взгляде сквозила глубокая печаль. Левая рука его покоилась на подлокотнике кресла, правая, забинтованная, — на черной шелковой перевязке. Эта деталь вносила в строгую картину кабинета тревожную, почти трагическую ноту. Похоже, князь сильно переживал случившееся. Он явно не знал, как сильно подданные хотят убить его!

Остановившись в нескольких шагах от стола, я отвесил сдержанный, но почтительный поклон.

Великий князь долго молчал, глядя на меня усталым, внимательным взглядом. Он явно был подавлен. Покушение крепко ударило по его вере в людей, по идеям, которые он пытался привить на неблагодарной польской почве.

— Господин Тарановский, — наконец произнес он, и его голос, чуть грассируя на букву «р», как это бывает с людьми из высшего класса, выучившимися говорить сначала по-французски, а уж потом только по-русски, прозвучал глухо и безжизненно. — Пр’исаживайтесь.

Я молча опустился в кресло для посетителей, поставив сверток с вазами на пол рядом с собой.

— Для вас… кгайне мило пг’осила одна особа, — слегка смущаясь, произнес он, и на его бледных щеках наступил слабый румянец, — человек, чье мнение для меня… кхм… весьма дог’ого. Она говорила, что у вас есть некая личная п’облема очень деликатного свойства.

Определенно, он говорил по-русски с акцентом и интонациями человека, привыкшего думать по-французски. Неудивительно, что такой человек отдал железнодорожное дело в руки иностранцев…

— Она говорила… о вашем сыне.

— Все верно, ваше императорское высочество, — подтвердил я, удивленный, что Анна начала именно с этого.

— Это возмутительно, что законы нашей импег’ии столь несове’шенны, — с горечью проговорил он. — Человек, желающий служить Г’оссии, не может дать свое имя собственному г’ебенку. Я готов вам поспособствовать. Моего слова, думаю, будет достаточно, чтобы Сенат рассмотрел ваше дело в исключительном порядке и в самые кратчайшие сг’оки.

Затем он вдруг перешел на польский, очевидно, желая сделать мне приятное и показать свою расположенность.

В этот момент я понял, что стою на краю пропасти. Одно неверное слово на польском, одна ошибка в произношении — и все рухнет. И во мне вскипела холодная, расчетливая ярость. Да пошли они нахрен, уроды! Не дождетесь, чтобы я хоть слово сказал на этом птичьем языке!

— Ваше императорское высочество! — Я выпрямился в кресле, и мой голос прозвучал твердо и громко, заставив его вздрогнуть. — Прошу простить мою дерзость, но после того подлога, гнусного преступления, которое совершили против вас в Варшаве, я, как человек, преданный России и вашему августейшему дому, считаю для себя оскорбительным говорить на языке предателей!

Я видел, как изменилось его лицо. Усталость и апатия исчезли, сменившись изумлением.

— Я готов излагать свои мысли по-русски, — продолжал я с тем же напором, — или по-французски, если так будет угодно вашему высочеству. Но не по-польски. Ни одного слова более!

Он смотрел на меня в упор, и его голубые глаза, до этого тусклые, начали загораться интересом.

— Весьма… патгиотично, господин Тагановский, — медленно проговорил великий князь, и в его голосе уже не было прежней апатии. — Что ж, я вас понимаю. Будем говогить по-гусски. Так о чем еще, кроме вашего сына, вы хотели со мной побеседовать? Мадемуазель Кузнецова упоминала о неком деле государственной важности.

Это был мой шанс. Пора брать быка за рога.

— Прежде всего, ваше высочество, прошу посодействовать скорейшему принятию меня в русское подданство, по возможности, безо всех этих утомительных формальностей. Ведь это необходимое условие для усыновления, не так ли⁈

Великий князь кивнул.

— Будьте покойны, подданство у вас будет! Уже на этой неделе выйдет рескрипт его императорского величества!

Вдохновленный успехом, я быстро продолжил:

— Ваше императорское высочество, я прибыл сюда не только как частное лицо, но и как поверенный в делах групп московских и сибирских промышленников. И речь идет о деле, которое, я уверен, очень близко к сердцу. О железных дорогах!

Он нахмурился, и на его лице снова появилась тень усталости.

— Опять железные дог’оги… Я столько слышал о них в последнее вгемя, и, увы, почти ничего хог’ошего.

— Именно поэтому я и здесь, — подхватил я. — Вашему высочеству, однако, известно о делах, которые творятся в главном обществе. Но, возможно, вы не знаете всего масштаба борьбы.

Я вытащил из портфеля ручку с письмом сенатора Глебова и аккуратно положил ее на край стола.

— Разрешите представить вашему вниманию предварительные результаты сенатской ревизии о выкупе земли под строительство Московско-Нижегородской дороги. Факты, изложенные здесь, неопровержимо доказывают не просто бесхозяйственность, но и прямое, циничное хищение казенных и акционерных средств со стороны французского правления!

Константин Николаевич ненадолго протянул здоровую руку и взял письмо. Он читал медленно, и по мере чтения его брови сходились все ближе к переносице, а на щеках снова проступал нездоровый, гневный румянец.

— Мошенники… — пробормотал он, дочитав. — Казног’крады… Они водили за нос и меня, и государя…

— Это лишь малая часть, ваше высочество, — проговорил я и, видя, что почва подготовлена, решил напирать далее. — Но я пришел не с жалобами, а с предложением. Московское купечество во главе с таким столпом, как Василий Александрович Кокорев, готово взять на себя оздоровление общества. Они готовы заложить свои капиталы, навести порядок и построить дороги в срок, основываясь на русских инженерах и русских рабочих.

Великий князь отложил письмо и посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом. Его первоначальное удивление сменилось холодной иронией человека, который уже не раз слышал о подобных прожектах.

— Кокогьев? Да, я слышал о нем. Откупщик, миллионщик. Человек, без сомнения, хваткий. Но одно дело — тор’гать вином и совсем дг’угое — стг’оить железные дороги. Вы предполагаете, какие капиталы для этого нужны? Десятки, сотни миллионов! Хватит ли у всего московского купечества таких средств? Я сильно сомневаюсь.

Он встал с кресла и, придерживая раненую руку, медленно зашел за кабинет.

— И навыки… — Он остановился и посмотрел на меня в упор. — Где вы возьмете компетентных специалистов? У нас их почти нет. Мы, как известно, нанимаем иностг’ранцев, платим им бешеные деньги, терпим их выходки, потому что своих инженеров, способных постг’оить железнодог’ожный путь, можно пересчитать по пальцам одной руки!

Его голос был полон горечи и разочарования.

— Я понимаю ваше патг’иотическое рвение, господин Тарановский. Но нужно смотреть на вещи реально. Если бы за вашим Кокоревым стояли дома из Парижа или Лондона, да, это был бы серьезный разговор. У них есть и деньги, и опыт, и инженеры. А так… — он махнул здоровой рукой. — Даже после того, как мы с позором выгоним этих французских директоров, о чем, к слову, уже идет речь в комитете министров, все сводится лишь к замене одних иностг’анцев другими. Немцами, англичанами, бельгийцами… Но никак не вашими московскими купцами. Это утопия, сударь.

Приговор прозвучал четко и окончательно. Он не верил — ни в русские деньги, ни в русские умы. Черт. ЧЕРТ!!!

Глава 13

Глава 13

Слова великого князя прозвучали в оглушительной тишине кабинета как удар молотка судьи. Этими словами он перечеркнул все мои планы, все надежды Кокорева, всю нашу тщательно выстроенную схему. Пофиг на воровство французов — лишь бы не иметь дело с русскими. И это русский великий князь! Хотя чему я удивляюсь — чего, б***ь, еще ожидать от человека, который гундосит, как истый, мать его, парижанин? Ему наверняка с детства дули в уши: Европа то, Европа се, вот бы и у нас, как в Европе, да куда нам, сиволапым… И вот, пожалуйста, получите на шею всяких там Рекамье и д’Онкло.