Но оно еще не готово. У зелья есть все необходимые ингредиенты – суша, море, кровь – кроме одного.

Любовь.

Мне нужно лишь кольцо.

Одно лишь слово, проскочившее в мыслях, возвращает меня в детство. Когда нам было по десять лет, Ник ударил ногу о скалу во время подъема на Переход Лиль Бьерг. Это не был глубокий порез, но прямо на голени. Кровоточил он так, словно вся жизнь утечет через него в грязь, пока мы с Анной спускали друга вниз.

На мгновение Ник потерял сознание. Мы несли весь вес его тела на плечах. Это было не такой проблемой, как его размеры – высокий и долговязый. Угловатое тело невероятно усложняло процесс – ведь мы пытались не нанести его голеням и сапогам еще большего вреда. Так что, когда из магазина прямо рядом с дорогой показалась мать Анны, мы решили: лучше всего мне остаться с Ником, а они вдвоем отправятся за королевским лекарем.

Ник очнулся, как только они завернули за угол, сбитый с толку и немного смущенный. Его уши покраснели, когда я рассказала другу о случившемся.

– Мама выскажется по этому поводу. – Ник смотрел на руки. Его длинные пальцы играли с травой. – Николас, королю не подобает иметь шрамы – люди все время смотрят, – сказал он, пытаясь изобразить особенно эмоциональную речь матери. Потом улыбнулся с блеском в темных глазах. – Да, будто королевство рухнет, когда я закатаю штанину, покажу шрам и докажу, что я действительно человек.

– Вини меня, – сказала я. Мне было известно, что его мать уже меня не любит. – Она успокоится, узнав, что твои раны – моя вина. – Я пожала плечами, стараясь изо всех сил выглядеть скромной.

На лице Ника возникла напряженная улыбка. Он выбросил пару травинок, а потом сорвал пучок армерии. Ее крошечные розовые лепестки уменьшились после сухого лета. Он встретился со мной взглядом.

– Эви, ты же знаешь, что мне безралично мнение моей матери, отца или кого-то еще о тебе.

– Знаю, – сказала я, потому что знала. Хотя я была достаточно молода, чтобы думать, что мнение одного парня не имеет значения против целого моря противоположных мыслей.

Теперь я понимаю: это не так.

И мне кажется, Ник понимал. Юноша мгновение помолчал, теребя цветы. Я уже было подумала, что мы закончили разговор, и села. Я глядела перед собой в поисках заметной, похожей на дымоход, шляпы лекаря. Ник пихнул меня. Когда я повернулась, чтобы ответить, он показал маленький круг из цветов. Потом взял мою руку и надел кольцо на безымянный палец.

– Спасибо, что осталась со мной, – произнес друг, встретившись со мной взглядом. Его уши снова покраснели.

Я взглянула на цветочное кольцо – в основном потому, что на его лицо смотреть было сложно.

– Всегда.

О Ник. Что у нас могло бы быть.

Что у нас должно было быть.

Мне нужно это кольцо.

Закрыв глаза, я тянусь через ониксовые воды своей тюрьмы в открытый океан. Обхожу мины, которые так страшат морского царя, и попадаю в теплое дыхание позднего лета.

Я представляю, как мои ноги погружаются в песок и бегут по берегу. Моя магия бушует, кружится, течет – такая же непреклонная, как сама жизнь – прямо из земли, через меня. Она вырывается из моих пальцев благодаря правильным словам и фразам.

Я пробегаю мимо лагуны Греты и моего первого логова. Оно наполнено давно разложившимися моллюсками, просыпающими жемчуг, библиотекой заклинаний и рядом бутылок, отданных на милость времени.

Я пробегаю мимо залива, ведущего к Ольденбургскому замку. Там белеет мраморный арочный балкон, который добавили уже после смерти Ника. Если прищуриться, то я увижу место, где мой отец когда-то пришвартовывал свою рыболовецкую лодку, а кухонная челядь ждала, желая забрать свежее китовое мясо.

Магия вращается вокруг меня. Она обрела новую силу из-за того, что только что случилось на суше.

И все же я тянусь.

Я тянусь к истокам магии.

Точка. Сигнал. Метка, откуда все началось.

Я все тянусь и тянусь.

Пока не нахожу его. Призрак. След на песке, уносимый приливом.

Место, где ведьмы оттачивали свою магию при помощи познаний Руны. В этом месте есть живая магия. Хоть она и заперта, ключ уже раскачивается.

Я пробираюсь в темную комнату и осматриваюсь.

Кладу руки на что-то знакомое.

Гримуар Сплиид.

Ту же книгу я позаимствовала у тети Хансы посреди ночи. Она меня тогда явно заметила, хотя я и оставалась невидимой. Эта старая женщина всегда видела меня насквозь, мою душу, как никто другой. И ни единая душа так больше не сможет.

Эта книга – другая версия: копия с другим переплетом и обложкой из телячьей кожи, видавшей и лучшие дни. Но она идеальна. Я впиваюсь в фолиант ногтями.

Этого достаточно, чтобы перенести меня туда. Дать мне некий якорь. Предоставить время и пространство, которое позволяет мне потянуться в давно потухшее пламя.

– Kveykva, – шепчу я в очаг. В ответ вспыхивают искры, охватывая дрова.

Разгорается пламя.

А потом я хватаю дым за горло и пишу свое сообщение. Шепчу Dveljask, когда оно готово, – чтобы оно осталось здесь, пока его не увидит Руна.

А потом я готовлюсь как к встрече с ее отцом, так и с кольцом Ника.

32 Руна

32

Руна

Говорят, каждая капля воды утекает в море. Но в Хаунештаде в этот момент все люди стекаются к морю в нескончаемом потоке.

Наш автомобиль направляется против течения – вверх по извилистым улицам. Мужчины, женщины, дети, ослы, козы и собаки бегают между домами, магазинами, дворами в городе. Люди бредут по мостовой с потрясенными лицами и направляются в гавань. К языкам пламени, которые вылизывают тучи, только что освещенные огненным шаром.

Я говорю себе, что мы только что спасли жизни – такие же, как те, что бегут мимо нас, но просто в другом месте.

Может, это и их спасет. Уилл был прав, когда сказал, что у войны нет границ – нейтралитет не щит. Это лишь заявление, которое легко проигнорировать.

Только когда поток людей заканчивается и мы оказываемся одни в шуме мотора на открытой дороге над Переходом Лиль Бьерг, я позволяю себе расслабиться.

– Эй, – обращаюсь я к Уиллу. Его руки лежат на руле. Парень делает все возможное, чтобы ехать по дороге. Колеса подскакивают на выбоинах и кочках мостовой, предназначенной для подошв сапог и подков. Я облокачиваюсь рукой о плечо Уилла и наклоняюсь к нему. Когда он поворачивается, я награждаю его широкой ухмылкой. – Мы это сделали, Уильям Йенсен.

Он улыбается в ответ.

– Мы это сделали.

По его щекам быстро расползается румянец. Уилл смотрит на дорогу. Потом его взгляд возвращается ко мне. Мне хочется, чтобы он всегда возвращался.

Я наклоняюсь ниже. Меня тянет к нему – такому теплому, настоящему и возбужденному успехом.

Уилл так близко, что можно его поцеловать. По-настоящему. Не просто в щеку.

Над оставшейся щетиной его губы такие же розовые, как и щеки. Эта комбинация придает глазам парня еще большую голубизну, словно мелководью в летние дни и…

– Останови машину, Уилл! Я хочу посмотреть. Вы это видите? Отсюда такой прекрасный вид!

Я отстраняюсь, а Софи разворачивается – она явно наблюдала за пламенем.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея, Соф. – Голос Уилла мягкий, но строгий. – Агната подставила нас – как только эти люди очнутся, тот, что встречался с ней около убежища, поведет их прямо туда. Нужно обогнать их.

Он прав, хотя мы заслуживаем права посмотреть. Я не могу поспорить с его логикой – как, судя по всему, и Софи.

– Ладно, хорошо. Ты прав. Я просто хотела насладиться видом, – надувает губки Софи.

– На мой взгляд, ты сможешь насладиться видом и с заднего сиденья, – замечает Уилл. – Как насчет того, чтобы следить, никто ли нас не преследует, раз ты все равно туда смотришь?

– Ладно. Но если вы поцелуетесь, я все равно увижу это, даже если отвернусь. У меня есть глаза на затылке.

Мостовая заканчивается. Начинается немощеная дорога из утрамбованной земли. Колеса вращаются под нами мягче. Радость от управления автомобилем возвращается на лицо Уилла. Он улыбается.

– Посмотрим, как быстро может ехать эта малышка.

Пару движений рычагов и ног – и вот мы уже едем в два раза быстрее, несясь вниз по холму. В лицо бьет ветер. Софи разворачивается, придерживая спящую Агнату на коленях. Мы спускаемся с холма в долину. Под серым небом раскидываются зеленые пастбища.

Моя рука подлетает к голове, удерживая шапку. Но слишком поздно я понимаю: шапка Уилла в опасности. Ветер забирает ее. Софи пытается поймать вещицу, но в процессе теряет и свою. Шляпы улетают в сторону пастбища, покрытого пятнами в виде спящих коров.

***

Мы решаем спрятать машину в маленькой пещере, вырезанной морем в утесе на берегу. Уилл пристегивает мягкую крышу к раме и отходит, явно без радости.

– Соленая вода повредит ее двигателю.

– О небеса, Уилл, – стонет Софи, – только не говори, что ты дал машине имя.

Его щеки розовеют. Юноша хмурится.

– Фрейя заслуживает лучшего, чем эта пещера.

Софи закатывает глаза.

– А где ты хотел припарковать Фрейю? На пляже, где ее легко стащат? Или, может, прямо перед домом Катрин – чтобы у охраны была большая и жирная зацепка в виде Фрейи?

Уилл хмурится. Я хватаю Софи за руку, чтобы помешать ей продолжить речь. Нам нельзя тратить время. Софи повинуется. Мы с ней надеваем рюкзаки и берем дополнительные пары сапог для коллекции Катрин. В это время Уилл перекидывает Агнату через плечо. Она все еще связана. Мы вернули на место кляп на случай, если девушка проснется и начнет кричать.