Голос Уилла звучит глухо:

– И потому единственным способом выжить для нее стало его убийство, как и в легенде об Аннамэтти.

– Да. Пронзить Николаса особым ножом; пролить его кровь на пальцы ног. Но мы так этого и не сделали.

Уилл смотрит на сорочку:

– Это его кровь, не так ли? – Я киваю. – И если это не сработает, ты навсегда останешься человеком?

Глубоко вдохнув густой соленый воздух, я снова киваю.

– Таковы были условия моего превращения.

Я раскладываю сорочку на коленях. Красно-черное пятно зияет дырой в свете луны. Аметист, который я так успешно использовала, лежит в одной ладони, а маленькая бутылочка в другой. Она светится в полночной темноте. Я открываю пузырек, а пробку отдаю Уиллу.

А потом упираюсь ногами в песок. Земля прижимается к подошвам ног и встречается с моей магией, хватаясь за аметист и мои намерения.

– Slita sasi bloð. – Забери эту кровь.

Блеск и мерцание. Пятно дрожит на распавшейся ткани.

– Slita sasi bloð, – снова приказываю я.

Пятно перестало быть единым целым. Оно разделяется и двигается.

– Slita sasi bloð.

Наконец капли отстают и поднимаются, испаряясь в воздухе красным туманом.

– Halmr, lœkr.

Туман не исчезает, а создает поток тоньше кончика карандаша, которым Уилл отмечал наш план на карте.

– Efna.

Я подношу бутылочку прямо к кончику потока. Он проскальзывает внутрь, заполняя ее до краев. Уилл передает мне крышку. Я закупориваю флакон.

Ночная сорочка снова идеально белоснежная. Кружева тонкие, точно крыло бабочки, – хотя я сомневаюсь, что Софи пожелает ее вернуть.

– Руна… ты не станешь делать это сейчас, правда же? – спрашивает Уилл в панике.

– О! Нет. Нет. Уилл, конечно, нет. – Я встаю и крепко сжимаю бутылочку, а другой рукой тянусь к его пальцам. – Но я хотела бы поразмыслить некоторое время, если ты оставишь меня одну.

Уилл стоит рядом со мной и не торопится уходить. Его глаза сужаются.

– Ты попрощаешься?

– Я обещаю, что разбужу тебя. – Я убираю бутылочку в карман и кладу обе руки на его грудь. Сильное и крепкое, его сердце колотится под моими ладонями.

Парень берет меня за руки. Вот его теплая и грубоватая кожа касается меня, а вот уже и нет. Сорочка в его руке трепыхается на морском ветру, пока Уилл идет прочь.

Я снова сажусь на камень и смотрю на волны. Они разбиваются и взрываются брызгами, опадают и изгибаются, бурлят и возбужденно кружатся.

– Здравствуй, отец.

Если бы я могла сосредоточиться, мои сестры просто появились бы. Вынырнули бы на поверхность, ведь некая связь точно сообщила бы им мое местонахождение в этот самый момент.

Мне нужно решить. Полагаю, призывающее заклинание может сработать даже на таком расстоянии. Но как бы я их ни любила, Эйдис, Ола и Сигни – не Алия. У нас нет той же связи и никогда не будет.

Я провожу большим пальцем по пробке бутылочки. Нужно просто это сделать. Освободиться от того, что явно станет чем-то больше, чем тупая боль внутри. Эта боль назревала там с тех пор, как я поняла, что способна вернуться в море и оставить все это позади. Как можно скучать по чему-то, что ты едва знаешь? Или по кому-то?

Я могу сказать себе: эта боль – остаточный эффект отсутствия Алии. У меня не было времени обдумать случившееся. По-настоящему все принять. Но это неправда. Боль от смерти Алии другая. Я говорила серьезно, когда сказала морской ведьме, что отсутствие Алии – словно оторванная от тела рука. И я принимаю тот факт, что, скорее всего, целой уже никогда не стану. Я продолжу жить с фантомной болью, цепляющейся за то тело, в котором окажусь на остаток своих дней.

– О Алия, – обращаюсь я к волнам. А потом встаю и иду прямо в них. В этот раз вспомнила, что нужно снять туфли Катрин.

Мои пальцы погружаются в воду. Я притворяюсь, что Алия в бурлящих пузырьках. Проникает в мою кожу вместе с холодком правды.

Хоть сестра и не произнесла эти слова вслух, они все равно гремят в моей голове. Этот голос когда-то принадлежал ей.

Баланса больше нет.

Работая с парочкой оставшихся ведьм на суше, я могу помочь. Я способна что-то изменить. Я могу вернуть баланс – возвратить отцу то количество силы, с которым он может справиться.

Я действительно столько всего могу здесь сделать.

А что случится, если я вернусь домой?

После того как я предложу Урде семена рикифьора, останется лишь горстка. Этого хватит, чтобы поддерживать его один день.

Один день.

А мне нужно будет оставить парочку для следующего урожая, если другие растения умерли. Отцу это не понравится. Его нетерпение – и физическая расплата, следующая за этим, – ничего хорошего не принесет.

Если я переживу этот первый посев, то легко представить остаток моей жизни на службе у короны. Меня прикуют к башне, больше не доверяя мне и крупицу свободы. Или, возможно, пригвоздят рядом с урожаем рикифьора – буду спать среди их призрачно-белых цветов.

Никаких приключений. Ничего помимо долга.

И кому это поможет, кроме отца?

Моему народу? Только если прекратятся его угрозы войны. Только если сыворотка подавит его злость, притязания и жажду. Но даже тогда не факт. Если появится много подлодок, мы окажемся в еще большей опасности. У немцев уже будут лодки. Они в воде. И это не единственные строящиеся лодки. Просто эти судна ближе всего к морскому царству. К дому.

Невозможно сказать, как долго они будут оставаться угрозой.

И мины тоже.

Или сколько еще отец продолжит использовать действия людей, чтобы сеять семена войны, становясь все сильнее из-за моих рикифьоров.

И вскоре морской царь обретет такую силу, что ему останется лишь напасть. Из-за скуки, жадности или безрассудства. Что бы я ни выбрала, гарантий нет.

– Спокойной ночи, Алия, – говорю я воде, целующей пальцы моих ног.

Потом поворачиваюсь и иду назад к дому-убежищу. В одной руке туфли и чулки Катрин, другая сжимает бутылочку в кармане.

Когда я подхожу к маленькому холму, ведущему на берег, ветер приносит голоса. Интуиция заставляет меня согнуться и присесть. Я прижимаюсь к дюне и прислушиваюсь к «бум-бум-бум» сердца. Оно колотится в ушах.

– Когда вы нанесете удар? – спрашивает мужской или юношеский голос. Сказать сложно. Он говорит с акцентом, напомнившим мне отца Софи.

– В разгар дня, – слышу я ответ девушки – или, может, женщины. Но голос такой тихий, что я его не узнаю. – Склад загорится до ужина.

Я прижимаю лицо к влажному песку, чтобы подавить вздох.

Нас предали.

28 Руна

28

Руна

Я неподвижно лежу на песке, пока голоса и шаги не затихают. Предательство оставляет густой след в моих легких – словно нефть, блестящая на поверхности моря и удушающая все вокруг.

В полночь я возвращаюсь в убежище. Очаг уже угасает, а предатель спит внутри.

Хоть дверь крепко заперта, из спальни Катрин доносится ее храп. В главной комнате достаточно света от последних угольков, чтобы увидеть контуры спящих на полу девушек. Они лежат рядом друг с другом, как и раньше. Между ними только книги Софи. Ночная рубашка осталась на последней открытой ею книге.

Уилл пытается спать, устроившись у двери и ожидая моего возвращения. Он шевелится, когда я захожу. Усталые глаза следят за моими движениями по комнате. Стеганое одеяло, которое я сделала своей кроватью прошлой ночью, висит на стуле у стола. Набросив его на плечи, я иду к Уиллу и сползаю на пол возле стены.

В глазах Уилла нет удивления. Он ожидал моего «прощай». Парню кажется, что он знает мои слова еще до того, как я это произнесу, – какие-то извинения и заверения о том, что я из другого мира, здесь мне не место и так будет лучше.

Но вместо этого я произношу:

– Нужно поговорить.

***

Заснуть сложно. Сначала едва получается. Но я просыпаюсь перед рассветом. Небо все еще затянуто облаками. Тем не менее свет за ставнями меняется, сообщая о времени дня.

Я ставлю чайник, как меня учила Катрин. Затем кипячу воду для чая. С горячей и пахучей чашкой чая в руке я приоткрываю ставни, чтобы взглянуть на переменчивое небо. От угольного к железному, а потом пепельному. Оно меняется, словно прилив – медленно-медленно, пока внезапно не оказывается намного ближе. Через пару мгновений заклятие морской ведьмы больше не будет мной управлять.

Допив чай, я дрожащими руками ставлю чашку на подоконник и опускаю руку в складки платья. Кольцо Николаса, семена рикифьора, бутылочка – все это в одном кармане. Аметист в одиночестве в другом. Обхватив пальцами прохладное стекло, я вытаскиваю его.

Даже в тусклом свете легко увидеть линию, которая отделяет кровь от воздуха. Где заканчивается одна жизнь и начинается другая. Или же где завершается одно путешествие и возвращается старая жизнь.

Я уверенно стою на ногах. Смотрю, как небо вновь меняется. Сейчас или никогда.

Я могла бы побежать. Использовать ноги, которые все еще есть у меня. По пастбищу, вниз по дюнам; предложить мое заклинание и пролить кровь на пальцы в песке. Испив прощение Урды, я могла бы вернуться домой. Посеять семена. Сыграть свою роль в становлении отца как самого могущественного существа на планете и надеяться, что я одна сумею остановить войну.

Или я могу остаться здесь. Принимать собственные решения. Сыграть свою роль в очередной битве с людьми, которым я нужна не только из-за своих способностей – мы могли бы работать вместе, чтобы закончить одну войну и не дать начаться другой.