Не от страха.

От ярости.

Я открыла глаза.

Села.

Натянула платье Лили — то самое, что пахло лавандой и свободой.

И спустилась вниз.

Нельзя! Ни в коем случае нельзя трогать меня с утра, пока я не выпила чашку чая! Я злая, как сатана.

В приёмной стоял он.

Абертон Арбанвиль.

Герцог. Дракон. Муж. Бывший.

На полу у его ног лежал сундучок.

Открытый.

Внутри — мои серьги с изящной старомодной огранкой.

Серебристое платье со звёздами по подолу.

Браслет с гравировкой «Вечность».

Всё, что содрали с меня и продали на аукционе в тот злополучный вечер. Нет, главное, всё было разложено так красиво, словно в попытке переписать историю.

Я смотрела на серьги — те самые, что держала в руках баронесса Вельская, хихикая: «Наверное, из тех времён, когда женщины верили в любовь».

А теперь он протягивает их мне, как будто можно стереть позор золотом.

Но позор — не на вещах. Он — в памяти. В глазах. В голосе, что кричал: «Кличка — Рианнон!»

— Я выкупил всё, — сказал Абертон, протягивая мне сундучок, будто это была корона на бархатной подушечке, а не пыльные воспоминания о не самом приятном дне моей жизни. — Всё. Каждую вещь. Каждый камень. Каждую нитку. Никто больше не посмеет смеяться. Никто не посмеет даже взглянуть на тебя с презрением. Я не позволю. Я клянусь, что убью любого, кто посмеет тебе напомнить о…

— …твоей ошибке, - перебила его я. — Ну и зачем мне всё это? Я разве просила?

Мой голос — тихий, но острый, как лезвие.

— Мне это не нужно. Больше не нужно, - ответила я, глядя на сверкающие камни в драгоценной оправе.

В памяти всплыл дворец Смерти. Зеркало, где отразился не позор, а поцелуй.

Его слова: «Скажи — и будет. Хоть слёзы твоего мужа». А я отказалась. И сейчас мне тычут моими же вещами, которые благородно выкупили обратно? Нет, милый, со мной такой номер не прокатит.

— Ты вернёшься, — сказал он, и в голосе — не мольба, а приказ, прикрытый болью. — Не потому что я прошу. А потому что я не позволю тебе остаться здесь, в этой нищете, когда ты — моя. Ты всегда была моей. Даже когда я был слеп.

— Ты не можешь исправить то, что уже стало частью меня, — ответила я с улыбкой. — Я не та женщина, что стояла с верёвкой на шее. И быть той больше не хочу. И да, лучше сделай милость… Забери тело Мелинды. И сообщи её родственникам о том, что она скончалась. Сегодня ночью.

Слуги герцога забрали тело Мелинды по его приказу.

— А ребёнок? - спросила я, глядя бывшему мужу в глаза.

Глава 83. Дракон

— Это не мой ребёнок, — произнёс Абертон.

— И что? — спросила я, усмехаясь.

— Я готов выделять деньги на его воспитание, но видеть его у себя дома я не хочу, — холодно произнёс Абертон.

— С ребёнком вопрос решили, — дежурным голосом произнесла я. — Что-то ещё? Или всё?

Мой тон, моя интонация мгновенно отразились на лице бывшего мужа. Он смотрел на меня и где-то в глубине души понимал. Всё бесполезно. Я не вернусь.

Он развернулся и вышел вслед за слугами. Я с радостью закрыла за ним дверь, словно отрезая прошлое от настоящего.

Доктор тем временем ходил по приёмной с малышом на руках.

Мальчик плакал — тихо, жалобно, голодно.

— Вот куда его девать? — вздохнул доктор, доставая бутылочку с магической смесью. — Уже сбегал, купил. Кормилиц в округе — как честных людей в парламенте: ни одной. А в приют… жалко. Такой крошечный. Невинный.

Я посмотрела на него.

На крошечные кулачки, сжатые в ярости.

На лицо, ещё не испорченное ложью и предательством.

— Может… оставим его? — спросила я, голос дрогнул. — Вы сами хотели кому-то передать своё дело. А я… Я на это не гожусь. Мало того, что в шахматы играть не умею, так ещё и лечить не могу. Так, зельями да компрессами…

Доктор долго смотрел на меня. Потом усмехнулся.

— Тогда ему нужно имя.

Он прижал мальчика к груди, будто защищая от всего мира.

— Пусть будет… Элиан. «Свет во тьме», — добавил он тихо. — Подходит, не правда ли?

День прошёл в весёлых хлопотах. Доктор съездил за какой-то магической смесью, и теперь малыш радостно чмокал бутылочкой.

Элиан кочевал с рук на руки: то доктор баюкал, то я пела ему колыбельную, которую сама придумала на ходу.

Он смотрел на нас большими глазами, будто пытался запомнить каждое лицо, каждый жест, каждый вздох.

К вечеру набралось столько испачканных пелёнок, что я взяла корыто и вышла во двор.

Холодный ветер хлестнул по лицу, но я не почувствовала холода.

Только усталость.

Только покой.

Я опустила пелёнки в воду, насыпала щёлоку…

И вдруг — рука.

Жёсткая. В перчатке.

Зажала мне рот, прежде чем я успела крикнуть.

Вторая обхватила талию, будто железный обруч. Я попыталась крикнуть, но вместо крика послышалось лишь мычание. А следом наступила темнота.

Я очнулась в спальне, в которой ещё витал запах духов Мелинды. В спальне поместья, которая долгих десять лет принадлежала мне.

Я попыталась встать, видя, как Абертон, стоящий возле окна, обернулся ко мне.

— И что это значит? — спросила я, глядя на бывшего мужа. — Решил опуститься до похищения?

— Это не похищение, — сказал он, не оборачиваясь. — Это возвращение. Ты сама не захотела идти добром. Пришлось выбрать силу. Однажды ты мне скажешь спасибо за то, что вытащил тебя из нищеты.

Он прошёлся по комнате.

— Я понимаю. В тебе взыграла гордость и обида. И ты готова была остаться в нищете лишь бы не возвращаться. Справедливо, — произнёс он. — Заслужил. Но я решил, что хватит. Поэтому сделал выбор за тебя.

— Нищета? Ты называешь нищетой дом, где меня не продают? Где я не мебель, а человек? — произнесла я, ни капельки не испугавшись.

Я уже своё отбоялась. Поэтому его властный тон меня не пугал. Так говорят те, кто потерял контроль.

Но я знаю нечто куда более могущественное, чем дракон. Того, в чьих руках сосредоточена вся власть в этом мире. Перед которым преклоняются даже короли.

— Я сказал «забыли об этом», — произнёс Абертон. — И больше никогда не поднимаем эту тему. Я сказал, что никто не посмеет тебе ничего сказать или даже намекнуть. Я своё слово сдержу.

— Абертон, очнись, пожалуйста! — сказала я, глядя прямо в его ледяные глаза, где теперь плескалась не власть, а отчаяние. — Я больше не твоя жена.

Он усмехнулся. Не злобно. Не насмешливо.

А с той жуткой уверенностью, что принадлежу ему по праву крови.

— Но скоро ей будешь. Снова.

Эпилог. Невидима и свободна

Я не успела ответить. Дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке.

Я осталась одна. Как ребёнок, которому решили: «Ты будешь счастлива. Хоть ты и не просила. Мы знаем как. Сейчас покажем!».

Через час ключ провернулся в замке, и в комнату вошли служанки — чужие, незнакомые, с холодными глазами и ещё более холодными руками. Я смотрю, тут поменялся весь штат прислуги.

Они не спрашивали. Не советовались. Просто делали своё дело: расчёсывали, душили корсетом.

А потом торжественно, как знамя на параде, в комнату внесли роскошное белоснежное платье. Мне на шею водрузили ожерелье с золотым драконом — будто напоминание: «Ты — его. Всегда была. Всегда будешь». В уши вдели серьги с золотыми драконами. На руки надели золотые браслеты с драконами. Чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто тут любимая жена.

Когда они ушли, я осталась перед зеркалом в опустевшей комнате.

Свечи уже оплывали, капая воском на мраморный пол, как слёзы времени.

Я сидела на пуфике, обхватив колени, и смотрела на своё отражение — на женщину в чужом теле, в чужой судьбе.

А потом резко встала и сорвала колье — не как драгоценность, а как ярмо. Оно упало с глухим звоном, будто цепь, что держала меня десять лет, наконец лопнула.

Я сделала шаг к окну, бросая на пол серёжки. Об пол звякнули браслеты, словно с меня спали оковы. Я выдернула шпильку за шпилькой, разрушив причёску. Волосы упали вниз, а я тряхнула головой.

И в этот миг — воздух изменился.

Не дрогнул. Не задрожал.

Изменился.

— Забери! — произнесла я вслух.

Не шёпотом. Не с дрожью в голосе, как тогда, в зале.

Розы.

Пепел.

Озон после грозы.

Словно сама вечность вдохнула в комнату — тихо, но так, что кожа покрылась мурашками, а сердце перестало биться на мгновение.

И я с улыбкой шагнула ей навстречу.

Босиком, в этом белом платье, в полумраке.

Ветер ворвался, как вор, вырвавшийся из тюрьмы.