— Прости, — прошептала я. — Прости, что я… не заметила. Что я не видела, как она исчезла. Я была так поглощена своей болью… своей пустотой… что не заметила, как рядом гаснет чужая жизнь.

Он молчал.

Потом поднял руку — не чтобы утешить, а чтобы коснуться листа.

Пальцы дрожали.

— Прости, что снова накричал на тебя…. Ты не виновата, Нонна, — сказал он. — Виноваты те, кто верит, что жизнь — это игра. А люди — пешки.

Он посмотрел на меня. Прямо. Без прикрас.

Я подошла и обняла его — не как помощница, не как бывшая герцогиня, а как человек, который тоже потерял всё.

Его плечи дрожали. Не от слёз. От того, что боль наконец-то нашла, куда опереться.

За окном ветер сорвал с клёна последний лист.

А в комнате — запах вербены, пепла… и чего-то нового.

Прощения.

Глава 79. Выбор

Доктор ушел к пациентке, а я решила, что домашние дела сами себя не сделают, и принялась прибираться на кухне.

Через полчаса дверь скрипнула. Доктор Эгертон прошел по комнате, а потом остановился, словно над чем-то думая.

— Сегодня к нам придет мой старый друг… — наконец произнес доктор, не глядя на меня. Он стоял у окна, спиной к свету, и в его голосе — не усталость.

Предчувствие.

Я замерла с метлой в руке. Пыль под ногами вдруг стала казаться слишком громкой.

— Неужели всё настолько плохо? — спросила я, и сердце ухнуло вниз, как камень в колодец.

Да ладно вам! Такие твари, как она, обычно отличаются повышенной живучестью!

Я вспомнила ее усмешку, ее взгляд, полный триумфа.

Мелинда.

Та самая, что сидела в первом ряду на моём позоре, гладила живот с наследником и предлагала мне мыть полы.

Та, чьи духи я ловила на шее Абертона два года назад.

Та, кто подсунула яд в мою комнату и улыбалась, когда меня вели на аукцион.

— Да, — кивнул доктор, обернувшись. В его глазах — не ненависть. Не торжество.

Сомнение.

— Её, видимо, обнаружили слишком поздно. Яд уже начал действовать. Полагаю, отравили вечером. А утром она уже не могла пошевелиться от боли. Всё внутри — как будто расплавленный свинец. Печень отказывает. Сердце еле бьётся.

Он сделал паузу. Потом тихо добавил:

— Поэтому я хотел спросить тебя, Нонна… Стоит ли мне пытаться выиграть?

Я опустила метлу.

Руки сами легли на край подоконника, будто ища опору.

В голове пронеслось всё. Как она смеялась, когда граф вытирал сапоги о моё свадебное платье. Как шептала: «Такая, как ты, бесплатно никому не нужна».

Как сидела в розовом платье, будто мать будущего короля.

Я могла бы сказать:

«Пусть умирает. Пусть почувствует весь ужас неизбежности…».

Но…

Я посмотрела на дверь кухни. Там, внизу, женщина в агонии.

И в её утробе — ребёнок.

Невиновный.

Тот, кто не выбирал мать. Кто не просил родиться в этом гнилом поместье. Откуда малыш знает, что его появление станет поводом для моего позора?

— Разве что-то поменялось? — спросила я тихо, глядя на свои руки — те самые, что стирали бельё, перевязывали раны, держали за руку умирающих.

— Мы никогда не спрашивали, сколько зла сделал человек, прежде чем спасать его жизнь…

Я подняла глаза на доктора.

— Так чем Мелинда отличается от других таких же? Она — пациент.

А мы — не судьи. Мы — те, кто держит дверь в жизнь открытой, пока Смерть зовёт уйти.

Это решение далось мне тяжело.

Не потому что я прощала. Нет. До прощения было далеко. Сказать по правде, ни о каком прощении речи быть не могло.

Я не хотела, чтобы она обрела вечный покой, так и не почувствовав мою боль. Чтобы она вот так просто взяла и упорхнула в мир иной, даже не узнав, что думает герцог по поводу ее ребенка и ее самой.

Нет. Это было бы слишком легко. Взять и умереть.

Поэтому мне хотелось, чтобы она жила.

И вдруг я поняла: справедливость — не в её смерти. Справедливость — в том, чтобы она жила… и знала правду.

Чтобы увидела, как рушится её ложь. Как её сын — не наследник. Как Абертон — не дурак, а предатель.

Но это уже не моё дело.

Моё дело — не судить.

Моё дело — держать дверь открытой.

Доктор долго смотрел на меня. Потом вздохнул. Так, будто сбросил с плеч не только сомнение, но и десять лет горечи.

— Тогда делай чай, — сказал он, и в голосе его прозвучала не усталость, а горькое принятие. — Ты права. Она — такая же, как все: больная, напуганная, умирающая. Даже если её семья убила мою Эллу… даже если её отец приказал убить Лили… Смерть не спрашивает, кто ты. И я… Я не имею права спрашивать. Так что я обещаю… сделаю всё, чтобы выиграть их жизни.

Он подошёл к шкафу, достал кружки и поставил кружку Лили передо мной, как знак того, что ничто не изменилось.

— И я обещаю, — добавил он, глядя прямо в мои глаза, — что сделаю всё возможное, чтобы выиграть их жизни.

Я кивнула.

Не улыбнулась. Не заплакала.

Просто кивнула — как врач, как человек, как пылинка, которая знает ценность человеческой жизни.

Я вскипятила чайник, заварила чай.

Вербена. Корица. Это уже становится ритуалом. Колдовством. Но меня это успокаивает.

И, конечно же, листочек смородины.

Потому что даже в самой чёрной ночи нужно оставить место для света и вкусного чая.

Глава 80. Невозможное

Я вошла в кабинет с подносом в руках, и сердце мое замерло — не от страха, а от того самого трепета, что живёт между жизнью и смертью, между дыханием и тишиной.

Он уже был здесь.

Смерть.

Сидел в кресле, как будто не гость, а хозяин вечности. Его чёрный плащ лежал складками на полу, будто сама тьма покорно легла у его ног. Белые волосы — как первый снег на надгробии — рассыпались по плечам, а глаза… глаза чуть мерцали в темноте.

Я поставила чай на стол, и в этот момент Смерть убрал руку с подлокотника.

Тот самый подлокотник, где я сидела в прошлый раз. Где его пальцы касались моей кожи, как ледяной шёпот обещания.

— Садись, — сказал он, не глядя на меня. Только голос — тихий, как шелест лепестков увядающих цветов над могилой.

Я подошла. Медленно. Как будто каждый шаг — это молитва. Опустилась на край подлокотника, чувствуя, как дерево и старая потёртая кожа ещё хранят холод его ладони.

И тут он обнял меня.

Не как Смерть. Не как закон. А как мужчина, который слишком долго сдерживал то, что не имел права чувствовать.

Его рука легла на мою талию — осторожно, почти робко, будто боялся, что я рассыплюсь прахом. Вторая рука скользнула по плечу, притягивая к себе. Я ощутила его дыхание у виска — холодное, но от него внутри всё вспыхнуло огнём.

Я понимала, что сижу у него на коленях, и эта мысль заставляла мое тело дрожать от желания большего. Но я боялась, что большего он не может мне дать…

— Тебе страшно, пылинка? — прошептал он, и его губы почти коснулись моей кожи.

Я не ответила. Не могла. Сердце стучало так громко, что, казалось, даже доктор услышит — услышит, как оно зовёт его по имени. Как оно молит: «Останови время. Только на миг. Только на одно дыхание. На один поцелуй… Дай мне шанс показать тебе, что такое любовь… Дай мне шанс показать тебе то, что я чувствую… И быть может, ты поймёшь, ради чего живут люди…».

Доктор тем временем расставлял фигуры — белые, хрупкие, как надежда. Его пальцы дрожали. Он знал: сегодня игра не на жизнь одного. Сегодня снова двое.

Партия началась.

Ход за ходом — как удары сердца перед последним вдохом. Белые фигуры падали одна за другой. Чёрные двигались беззвучно, как призраки, выполняя волю вечности. Они обступали белые фигуры, скидывали их с доски. А я впервые заметила, что что-то изменилось. Нет, я почувствовала это…

Не было холода и спокойствия в игре. Не было равнодушия, как прежде. Была какая-то страсть…

Доктор, видимо, тоже это почувствовал, видя, как чёрная королева сметает пешки с доски.

И вдруг — тишина.

— Шах и мат, — произнёс Смерть. Голос — мягкий, почти сожалеющий. — Мать уходит. Теперь остаётся ребёнок.

Фигуры “воскресали” из мёртвых, возвращаясь на доску. Доктор расправил плечи, прокашлялся, потирая переносицу.

Первый ход. Второй… Я смотрела на фигуры, чувствуя, как внутри всё напряглось. Доктор продумывал ход, не спешил ставить фигуру. Взвешивал все “за” и “против”.

— Шах и мат, — выдохнул доктор, доставая платок и вытирая вспотевший лоб.

В этот миг из палаты донёсся крик.

Резкий. Животный. Больной.

— Роды! — вырвалось у доктора. — Она рожает! Но ребёнок… Он же недоношенный! Ему ещё слишком рано!

Он бросился к двери. Я тоже встала.

— Неужели ты собралась звать её душу назад? — спросил Смерть, заглядывая мне в глаза. — Душу той, которая разрушила твою жизнь? Скажи мне хоть одну причину, моя пылинка, почему ты решила её вернуть?