«Завещание…» — мелькнуло. «Хотя что завещать? Пусть Абертон моет полы в аду… А Мелинда носит ему ведра!»

И вдруг — рывок.

Я вылетела из тела. Просто… вдруг рванула вверх и увидела себя со стороны.

Внизу — моя плоть корчилась в агонии.

Моё тело — в грязном белье, на мокрой брусчатке, корчится, как рыба на берегу. Руки царапают камни, ногти ломаются, губы шепчут что-то бессвязное. «Не хочу… не сейчас… не так…»

А рядом — он.

Смерть.

Стоит, как статуя из чёрного мрамора и лунного света. Ни жалости. Ни торжества. Только… ожидание.

Смотрел не на тело. На меня.

— Пойдём, — сказал он. Не приказал. Не потянул. Просто протянул руку.

И я… почти согласилась.

Я понимаю, что не хочу возвращаться к этой боли, которая прожигает насквозь. Мне страшно от одной только мысли, что мне придется вернуться в тело.

Поэтому подала дрожащую руку, чувствуя леденящее прикосновение вечности.

Шаг…

Еще шаг…

Я словно иду по земле, но не чувствую ее.

Туман смыкается за нами, словно занавес в театре. Остались лишь аплодисменты дождика по подоконнику и шлепанье мокрых листьев на дереве.

Пространство словно раздвинулось, а потом снова срослось за нашими спинами.

Я шла в тумане посреди странного леса.

Лес — не лес. Серый. Без птиц. Без ветра. Без даже намёка на жизнь. Деревья — как скелеты, вытянувшие костлявые пальцы к небу, которое не существует. Только бесконечная серость там, высоко. Всё здесь — эхо. Отголосок.

Последний вздох мира, который я покинула.

Глава 8. За гранью

Я иду, понимая, что так не должно было быть. Так нечестно! Я не знаю, кто подмешал мне яд, но догадываюсь, что без очаровательной «жена, подвинься» не обошлось.

От обиды мне хочется плакать. Но слез нет. Только сухость в глазах.

В конце тумана замаячила дверь.

Не крышка гроба. Не пафосные врата ада. Не золотые врата рая.

Просто… дверь.

Старинная. Деревянная. С медной ручкой, потемневшей от времени. На ней — ни надписи, ни символа. Только тишина. Казалось, это просто дверь в обычную комнату. Откроешь ее, а там ничего страшного.

Я иду к ней.

С каждым шагом — легче.

Боль исчезает.

Страх — растворяется.

Даже мысли стихают, как волны после шторма.

Сердце бьётся всё реже.

Раз…

Пауза…

Ещё раз…

И я понимаю: это конец. По-настоящему. Никаких «может быть», «вдруг повезёт», «а если передумает».

Смерть останавливается у самой двери. Поворачивается ко мне. Его глаза — чёрные, но в них — не пустота. В них — усталость. Вековечная, глубокая, как сама вечность.

— Всё закончилось, пылинка, — говорит он тихо и ласково. — Ты свободна.

Я смотрю на него. И вдруг — смеюсь. Сквозь слёзы. Сквозь боль, которая уже не моя.

— Свободна? — хриплю я. — От чего? От мужа, который продал меня, поверив ложному обвинению? От любовницы, которая вытирала ноги о моё свадебное платье и отравила меня? От мира, где женщина — либо мать, либо мебель? В этой истории зло так и не наказано! И вот это до слёз обидно! Почему я должна умереть, а они будут жить и наслаждаться жизнью? Где справедливость?

Я сжала кулаки, хотя чувствовала, как пальцы уже теряют тепло.

— Ты называешь это свободой? Это побег! А я не хочу бежать! Я хочу вернуться и заставить их заплатить!

Смерть молчал. Но в его глазах — не пустота. А понимание.

— Ты сказал, что пришёл за моим «редким даром». А какой у меня дар, а? Умею плакать втихую? Умею молчать, когда меня унижают? Умею умирать красиво? — прошептала я, понимая, что всё не так. Так не должно было быть!

Глава 9. Дыши!

Смерть смотрел на меня. Долго. Потом тихо произнес:

— Ты думаешь, я пришёл за твоей болью? — прошептал он. — Нет. Я пришёл за тем, что делает тебя опасной для мира живых. Ты выходишь из тела — и не умираешь. Ты видишь меня — и не сходишь с ума. Для кого-то это дар. Для кого-то проклятие.

— А я, как обычно, этим не пользовалась! Вот так живешь, а у тебя редкий дар! И только на пороге смерти узнаешь, что ого-го какая ты! И всё ты можешь! Вот теперь вдвойне обидно.

Я замираю.

Слёзы — горячие. А всё вокруг — ледяное.

— Ну, раз так, то я могу вернуться? — шепчу я.

— Уже нет, — отвечает он. — Как только ты откроешь эту дверь, пылинка, возврата не будет.

— А что там? — прошептала я, вцепившись в его руку. Мои глаза наполнились слезами.

— Я никогда не говорю, что там, — заметил Смерть. — Скоро сама всё увидишь…

И в этот момент —

Рывок.

Будто за волосы. За сердце. За саму душу. Я увидела, как глаза Смерти распахнулись, а меня рывками невидимая сила тянет назад!

Я чувствовала, как моя рука разжимается. Видела, как удаляется дверь. Что это такое? Что это всё значит?

Меня выдёргивают из тумана, из холода, из его ладони — обратно в боль. Только на этот раз боль намного слабее. Она почти призрачная. Терпимая.

— Давай, девочка! Давай! — слышу я сквозь пелену. Голос — хриплый, старческий, мужской, но такой… живой. — Ты сможешь! Я знаю! Ты сильная! Молодая! Не сдавайся! Тебе еще жить и жить!

И —

Вздох.

Резкий. Судорожный. Как будто впервые в жизни. Словно я вынырнула из воды, и тело само решило: «Дыши!».

Я лежу.

На кровати. Мягкой. Пахнущей травами.

Жадно хватаю воздух.

Воздух в лёгких — горячий, влажный, пахнущий дымом и вербеной.

Не туман. Не пепел. Жизнь.

Где-то рядом — треск камина. Запах лекарств. И… биение.

Бум-бум. Бум-бум.

Моё сердце. Оно бьётся!

Живое. Настоящее.

Я открыла глаза.

Надо мной — старик в потрёпанном халате, с седой бородой и глазами, полными упрямой надежды.

— Ну наконец-то! — выдохнул он, вытирая пот со лба. — А я уж думал, не вытащу.

Глава 10. Доктор

— Кто… кто вы? — прохрипела я, видя на столе пустые склянки.

— Доктор Томаш Эгертон, — сообщил старик, убирая склянки со стола.

Я закрыла глаза, повторяя про себя, как молитву, имя моего спасителя. Томаш Эгертон. Томаш Эгертон.

Смерть… исчез.

На меня обрушилась тяжесть этого мира, словно я попала под пресс.

— Опасность миновала, — обрадовал меня доктор Эгертон. — Хотя я был уверен, что не вытащу. Думал, слишком поздно. Но, как видишь, смог. Считайте, что у вас второй день рождения.

— У меня на самом деле сегодня день рождения, — выдохнула я. — Первый.

— О, какое невероятное совпадение! Поздравляю! Желаю вам крепкого здоровья, долгих лет жизни, любви. И не пить больше яд.

Я лежала, чувствуя слабость. Вроде бы я всего-ничего побыла в сознании, а устала так, словно за автобусом бежала десять остановок.

Прикрыв глаза, я пошевелила пальцами, успокаиваясь.

— В честь дня рождения могу поставить вам свечку, — усмехнулся старик, доставая ректальные свечи от жара.

А дедушка, вижу, с юмором!

— А кто задувать будет? — прошептала я, едва заметно улыбнувшись. Нет, это чудо! Настоящее чудо!

И от этой мысли я чуть не расплакалась.

Доктор оставил меня отдыхать, а я лежала в чистой комнатке, вдыхая запах вербены и лаванды и слушая, как моё сердце отбивает ритм новой жизни.

Где-то в глубине памяти всплыл голос мужа — не ледяной, а тёплый, почти нежный: «Ты моя звезда, Рианнон. Не гасни».