Но и того, что попало, хватило за глаза, и вот я злорадно следил, как вцепился в него жидкий огонь, как мгновенно растёкся под шерстью до самой кожи, как ужалил его, подчиняя себе, и завыл Никанор в бессильной злобе, как в последний раз.

— Ты! — я вдруг, неожиданно для самого себя, так по-тигриному рыкнул в это замятое дно, внутрь ведра, со всем доступным мне умением и громкостью, что съёжились в страхе все, кто был на заднем дворе. — Подчинись мне, слышишь! Не доводи до греха! Хватит уже, довольно! Кончилась та твоя жизнь, нет её больше!

Но Никанор не слышал, гнев захлестнул его, а ещё там почему-то выделялась пострадавшая, уязвлённая гордость, он и вправду считал, что подчиниться мне это куда большее падение, чем весь этот его многолетний помойный марафон, и что именно поэтому всё пропало, раньше-то у него была хотя бы неопределённость, была глухая, смутная надежда, а теперь вот и её нет, а ещё и эти двое, Федька да Тимофеич, эти низшие, что стали свидетелями его поражения, он же их сейчас просто ненавидел, и даже больше, чем меня, и он боролся против моей печати, боролся отчаянно, как будто мир спасал, но силы у него были не те, что раньше, да и я давил не переставая, давил во всю силу и передавил.

И упал он без сил, бросив даже выть, и свернулся в клубочек, да уставился отрешённо в борт ведра пустыми глазами, мол, делайте со мной что хотите, ваша взяла, подчиняюсь я, но жизнь не мила мне так же, как и раньше, и ничего уже нельзя изменить, ничего не исправить.

— Слушай меня, — медленно, чтобы достучаться, начал я, — и слушай внимательно, морда. Кончилась твоя малина, ты в моей воле, понял? Если ещё раз впадёшь в пакость, поступлю с тобой бесчестно. В баню не поведу, нет, а суну в унитаз, засыплю порошком, закрою крышку и сяду сверху. Когда взобьёшь пену, смою раз десять, а если тебя, дурака, унесёт в шамбо, то, значит, там тебе самое и место. Доставать оттуда уже не буду, там ты у меня смерть свою долгожданную и примешь, и будет она тебе в самый раз, по всем твоим заслугам! А теперь вылазь, морда, и лезь сам в авоську, и сиди там до вечера! И только попробуй мне завыть ещё, молча сиди, понял, молча сохни, и так собаки во всём посёлке не затыкаются!

Федька хихикнул и тут же осёкся, до того мрачным взглядом наградил его Никанор, стоило только мне снять ведро, а вот Тимофеич стоял и спокойно улыбался в лицо дядьке, прямо в глаза ему, и улыбался так, что было понятно, есть у него на это право и не отведёт он взгляд, а во всём посёлке бесновались собаки, взял их за душу ультразвук, и перекрикивались где-то там встревоженные люди, в общем, балаган нужно было прекращать.

— Побыстрее давай! — подбодрил я мешкающего Никанора, — на меня-то прыгал прямо соколом, так что шевелись, всё равно не поверю!

Дядька в ответ лишь вздохнул горестно, отведя взгляд от Тимофеича, ничегошеньки он там не добился, но на меня смотреть не стал, а покорно полез по доскам беседки к разорванной авоське, залез в неё, завернулся, чтобы не упасть, нахохлился и закрыл глаза, состроив себе скорбную рожу.

— Вот так! — наставительно сказал я домовым, и они были во всём со мной согласны, — так с ними, с алкашами, и надо! Ладно, проехали, какой там подвиг у нас следующий по плану?

Глава 13

Глава 13

Меня сейчас, после победы над Никанором, переполняло энергией, меня потряхивало даже, а потому нужно было или через силу успокоиться, или на тех же дрожжах совершить ещё какой-нибудь подвиг.

— Ты там про нежить что-то говорил? — вспомнил я, найдя глазами Тимофеича. — Пойдём, покажешь. Победить не обещаю, но посмотреть хотя бы издали надо.

— Так время вышло, — развёл руками тот, — не найдём сейчас. Его следует в сумерках ловить, на границе дня и ночи, когда он уже проснулся, но в силу ещё не вошёл, когда ни нашим, ни вашим.

— А ночью нельзя, что ли? — удивился я.

— Можно, — кивнул Тимофеич, — ночью его даже искать не придётся, но он ведь тогда, рожа мерзкая, во всеоружии перед тобой предстанет, на пике силы своей. Оно тебе надо? Да и потом, кто же ночью в лесу по своей воле ходит? Хотя нет, ходить-то можно, с фонариком ежели и в очках защитных, но вот бегать или в битву вступать можно только тем, у кого глаза есть лишние. Не заметил сучок какой-нибудь и привет!

— Это точно, — согласился я с ним, — в сумерках так в сумерках. А днём что?

— Так прячется он днём, — объяснил старшина очевидное, — он, хоть и нежить, но не дурак. Не найдём мы его сейчас, нет. Так что пойду я, наверное, Данило, дел у меня невпроворот, а к вечеру возвернусь, да и пройдёмся с тобой до лесу, посмотрим да поищем, никуда он от нас не денется. А можно и отложить, не к спеху оно, ты же сейчас с каждым днём силы набираться будешь, тебе через неделю, может, будет это умертвие на один зуб!

— Странно, — удивился я, — утром ты спешил, а сейчас уже не к спеху.

— А сейчас мы его одолели! — радостно показал лапой Тимофеич на висящую авоську, — если б ты знал, князь, сколько он мне крови выпил! Так что пойду я жизни радоваться, новым взглядом на хозяйство своё посмотрю! Отдохну от этой пакости! А то ишь ты, придумал тоже — депрессия, говорит, у него! И где только слов таких нахватался!

— Нет у него депрессии, — посмотрел я на Никанора и прислушался к своим ощущениям, ведь сейчас, после наложения печати, эмоции его были мне слышны. — Алкаш он запойный, и слава богу. Была бы у него настоящая депрессия, Тимофеич, то кончилось бы всё уже лет двадцать назад, если не раньше.

— Как так? — изумился старшина и посмотрел на Никанора с большим подозрением, — не по-настоящему горевал, что ли? А чего ж тогда?

— По-настоящему, — поспешил защитить дядьку я, потому что подозрительность в глазах Тимофеича стала меняться на гнев пополам с презрением. — Просто психика у него устойчивая, здоров он, как бык, на голову здоров. Чего, как говорится, и нам желает.

— А-а, — с облегчением протянул старшина, — а я-то уж подумал… Ну ладно, пойду, если что — вызывай, предстану моментально!

— Бывай, — Тимофеич поклонился и исчез, а я повернулся к Федьке, — так, теперь с тобой. Давай договоримся сразу: если спросить чего хочешь, то не мнись, как сейчас, а задавай вопрос в лоб, хорошо? Или, к примеру, пожелания какие-то возникли, рекомендации там — не затягивай с ними, не бойся меня, я нормальный. Мне самому так легче будет, понял? Так что бросай стесняться, мы теперь одна семья.

— Понял, — обрадованно выдохнул Федька, — а вот ты говорил давеча, что не будет у нас собаки, это почему? А кота можно? Мы, домовые, на котах потому что ездим, положено нам так!

— Собаки не будет, — и я сел в кресло, нужно было налаживать с домовым отношения, так что почему бы немного и не поболтать, — к сожалению. И не будет её именно из-за, кхм, моего кота. Его сейчас нет, он позже придёт, я вас познакомлю. Не знаю, правда, сумеешь ли ты его объездить, я попрошу его, конечно, уважить традицию, но не знаю, не знаю.

— Это такой здоровый кот у тебя? — Федька даже запрыгал на месте от восторга, — дикий, наверное? Или камышовый? А то, может, лесной или манул? Это ж ни у кого такого нет! У Тимофеича только, он на курильском боб-тейле катается, и наши все ему завидуют! А он ездит себе этак не спеша, хозяйским взглядом всё осматривает, очень солидно получается!

— Типа того, — кивнул я, — лесной, да. Как придёт — ты к нему не лезь, понял? Очень уж он здоровый и очень уж своевольный.

— Так кастрировать надо! — и Федька взмахнул кулачком, — многим котам, хозяин, это только на пользу! Они тогда сразу дома сидеть начинают, толстеть и мурлыкать, уют создавать! Для уюта, хозяин, такой кот самое оно!

— Ты только при нём такое не ляпни, — я даже поперхнулся, против воли представив себе процесс, — он у меня волшебный, слова понимает. Плохо, но понимает.

— Да ладно! — восхитился Федька, — волшебный! Ну, теперь заживём! А я его гладить буду! И молочко наливать!

— Заживём, да, — согласился я. — Ещё что? Пожелания, говорю, рекомендации, если есть, вываливай всё, не стесняйся.

— Посуды нет, — вздохнул Федька, — запасов нет. Ничего нет. В магазин надо. А деньги-то у тебя есть ли?

— Деньги есть, — заверил я его, — а в магазин да, надо. Прямо сейчас, наверное, и пойду. А то, смешно сказать, но подштанников ведь даже сменных нет, всё покупать нужно, всё абсолютно.

— Тогда, — затараторил Федька, — кружки, чай пить! Чайник, чай заваривать! Прямо в стакане только кофе можно! Ложки, тарелки! Кастрюлю, нет, две, нет, три! Разные, да с крышками! И сковороды две, большую и маленькую! И сотейник, и сахарницу! И стол, и стулья! И…

— Стоп, — прервал его я, — хорошо бы, но не получится. Этак ведь придётся туда на машине ехать, а у меня всего две руки. Так что пойду и куплю на что глаз упадёт, необходимое самое, раза два схожу сегодня, наверное, а там посмотрим. Тебе лично чего-нибудь надо?

И удивлённый Федька сначала отрицательно помотал головой, но потом, вспомнив что-то и решившись, выпалил:

— Сахарницу надо! Большую такую! Красивую! Она одна там такая! Я видел! Для уюта! Купи, хозяин!

— Сахарницу? — удивился я, — ну, ладно. А почему именно её? И подожди тараторить, вот я сейчас одеваться пойду, ты давай следом, по пути расскажешь.

— Сахарница! — подтвердил Федька, увязавшись за мной, — Уют же! Меня, когда дом опустел, магазинные пустили к себе пожить, под крылечком-то! А ночью в гости я к ним ходил, помогал по возможности! А они мне всё хозяйство своё показывали да хвастались! И она там стояла на полке, как белый лебедь на пруду посреди мелочи водоплавающей! Пластмассовая, большая, яркая! А самое главное — душа у неё есть, добрая да хорошая! Вся остальная утварь мёртвая да бездушная, она одна не такая! Но никто её не берёт и от того тоскует она! Купи, хозяин, купи мне её — а я в ней жить буду!