– Когда приезжает тетя? – спросила она, снимая с папенькиного лба полотенце и обмакивая его кончик в снадобье, которое Грета заботливо подлила в тарелочку из пузатой бутыли.

Бутыль привез в свой прошлый визит доктор Уикс. Сказал, что лекарство обладает исключительными свойствами, и использовать его можно как наружно, так и внутренне, только малыми дозами. Внутрь принимать снадобье папенька не рискнул, а вот при наружном применении оно действительно оказалось целительным. Хотя, пахло исключительно едко. Должно быть, именно в запахе и заключалась львиная доля полезных свойств, потому что облегчение наступало очень быстро, после чего папенька стремился как можно скорее умыться, дабы избавиться от невыносимо целебных ароматов.

Валер Дюпри, граф Арлезский, указал глазами на стоявший подле дивана столик – изящно изогнутые ножки, столешница из полированного дерева, по краям инкрустированная пластинками янтаря, сделанный на заказ лучшим мебельщиком Ранконы. Посреди столешницы на высокой подставке поблескивал металлический шарик устройства для приема магограмм, под ним – три синих огонька. Значит, все послания успешно доставлены. Один горит ярче других – сообщение пришло последним.

Родители не особо жаловали магические, как они их называли, «штучки», а вот тетя Августа обожала. Матушка считала, что Августа просто бросает деньги на ветер, покупая новые модели магической техники с такой же небрежностью, что и меняя вышедшие из моды шляпки. Папенька ворчал, что некоторые привыкли к расточительству и, переживи он сам трех мужей, он бы тоже… Что – «тоже», он не договаривал. Оба лукавили – домашние приборы для магограмм мог себе позволить любой зажиточный ольтенец.

Эдвина наклонилась над столиком и коснулась самого яркого огонька. Вокруг шарика тут же немного потемнел воздух, затем шарик распался на четыре части – как апельсин распадается на дольки – и над ним всплыло облачко, постепенно принявшее очертания женской головы.

– Семичасовой поезд, – с присвистом произнесла туманная голова. – И за моим багажом, дорогой Валер, пришли кого-нибудь толкового, чтобы не вышло конфуза, как в прошлый раз.

Облачко растаяло, и четыре металлические дольки, тихонько клацнув, собрались обратно в шар. Эдвина улыбнулась.

Августа де Ла Мотт была дамой внушительной во всех отношениях. Внушительной внешности, внушительных габаритов. Она не была красавицей, но считала себя «чертовски миленькой», с чем были совершенно согласны три ныне покойных мужа. Прочие также старались не оспаривать этого мнения.

В гостиную тетя Августа вплыла, точно фрегат под всеми парусами, правой рукой придерживая меховой палантин, небрежно накинутый на одно плечо. Длинное зеленой перо, украшавшее модную шляпку на взбитых и тщательно уложенных седых кудрях, загибалось вниз и щекотало подбородок. В левой руке гостья держала зонт, внушительный, как и она сама.

– Эдвина, девочка! – низким грудным голосом произнесла тетя и распростерла объятия. – Ах, какой красоткой ты стала! А какой румянец! О, целительный воздух провинции! Но эти кудряшки больше не в моде. Я привезла тебе вендоррские журналы мод, потом посмотрим вместе. Валер, – почти без паузы продолжала она, поворачиваясь к брату, – я совершенно, совершенно расстроена!

– Что такое, Эффи? – кротко спросил граф.

– Ты сам знаешь, в чем дело, Валер. Но пока отложим разговор на потом.

Тетя Августа поцеловала Эдвину в щеку, перехватила поудобнее зонт и, помахивая им как маршальским жезлом, направилась в свою комнату. За ней семенила ее горничная.

Понять, чем так расстроена тетя Августа, не составляло труда. Разумеется, до нее дошли слухи о несостоявшейся помолвке, уже третьей в жизни Эдвины Дюпри.

Папенька и матушка называли произошедшее кошмаром. Эдвина считала нелепым недоразумением, возникшим по причине крайней бестолковости Армана Лорье. Но вслух ничего не говорила, только с досадой морщилась, когда папенька заводил об этом речь.

Несмотря на возраст, приближавшийся к критической для девиц ее положения отметке – двадцать один год, – замуж Эдвина Дюпри не стремилась. Брак, считала она, не та вещь, к которой стоит относиться с придыханием. Однажды она имела неосторожность поделиться своими мыслями с матушкой и пожалела, разумеется, потому что матушка подобных взглядов не разделяла. Взгляды папеньки почти во всем совпадали с матушкиными, а экспрессии в нем всегда было чересчур много, так что на эту тему с ним и вовсе не стоило разговаривать.

Беседа с тетей состоялась на следующий день. Послеобеденный отдых давно закончился, слуги начали сервировать стол к ужину. Эдвина замешкалась в своей комнате, дочитывая последние страницы романа, и вошла в гостиную, когда все семейство уже расположилось там.

– Присядь, девочка, – велела тетя Августа и указала свободной рукой на место подле себя. В другой руке она держала чашку с чаем. Эдвина присела на диван, понимая, что позвали ее не для вручения подарков. – Что скажешь?

– По какому поводу, тетя? – спросила Эдвина. Тетя Августа сделала большой – от души – глоток чая, поставила чашку на столик возле дивана и поправила нить жемчуга на груди.

– Разумеется, я говорю о твоем будущем, дорогая.

– О.

– Твоя матушка Флора ознакомила меня с твоими идеями относительно замужества. Не сомневаюсь, – повысила голос Августа, пресекая попытки Эдвины вставить словечко, – не сомневаюсь, что в общих чертах, но у нас еще будет время обсудить их подробнее. Не это сейчас важно. Эдвина, дорогая, надо что-то делать!

Эдвина смутилась. Она не сомневалась, что матушка снабдила рассказ такими живыми подробностями – в своем стиле, – что упомянутые идеи заиграли новыми, доселе невиданными красками. Одна надежда, что у тети больше здравомыслия, чем у всех прочих родственников вместе взятых.

– Надо что-то делать, – энергично повторила тетя.

На какое-то время воцарилось молчание. Граф задумчиво раскачивал пенсне на золотой цепочке, делая вид, что поглощен игрой бликов на стеклышках. Графиня цедила чай, с каждым глотком становясь все мрачнее. Эдвина рассматривала натертый до блеска паркет. Тетя допила чай и отставила пустую чашку на блюдце.

– Итак, я хочу услышать твою версию истории разрыва с несчастным Арманом Лорье.

– Никакой особой истории не было. Правда-правда. Просто Арман уже был помолвлен, о чем по рассеянности забыл известить. Разумеется, я не стала настаивать на том, чтобы он разорвал первую помолвку. – Эдвина взглянула тете в глаза. – У него ветер в голове. Мягко говоря.

– Это уже ближе к сути дела, – серьезно сказала тетя Августа.

Из столовой послышался звон опрокинутого подноса и приглушенные восклицания. Графиня повернула голову на звук, на ее лице отразились нехорошие предчувствия.

– Флора, душенька, я думаю, пора проверить, все ли готово к ужину, – сладким голосом – насколько это было возможно при ее звучном контральто – произнесла тетя Августа.

Когда дверь за графиней закрылась, госпожа де Ла Мотт приободрилась, и Эдвина поняла, что сейчас услышит нечто интересное. Тетя Августа прикоснулась к безупречно уложенным волосам.

– Эдвина, дорогая, нас всех беспокоит твое будущее. Арман Лорье, у которого уже была невеста. Франсуа де Сен-Кар, который покалечился сразу после того, как твой папа имел важный разговор с его дедом. Филипп Монтруа, сбежавший с этой своей актриской после договоренности о вашей помолвке.

Тетя безжалостно перечислила всех несостоявшихся женихов Эдвины. Та взглянула на папеньку. Граф был бледен – возможно, его посетило некое предчувствие.

Тетя Августа обвела родственников взглядом и набрала в легкие побольше воздуха, словно собираясь нырнуть в воду, а это был верный признак того, что она намерена сказать нечто очень важное.

– Я полагаю… – начала она, – я полагаю, дорогая Эдвина, что на тебе лежит семейное проклятье.

– Но Эффи! – воскликнул граф, его лицо мгновенно стало пунцовым. – Какое проклятье в… в… – Он замялся.

– …в нашей респектабельной семье? – закончила за него тетя Августа. – В нашей семье всё возможно. Вспомни прадеда Кларенса. Он ведь был сумасшедшим, на склоне лет совершенно впал в детство. – Августа повернулась к Эдвине, которая сидела, боясь пошевельнуться. Официальную версию семейной истории она слышала, и не раз, теперь же ей представилась возможность узнать кое-какие дополнительные подробности. – Можешь себе представить, дорогая, он воображал себя восьмилетним мальчиком и требовал подарить ему деревянную лошадку-качалку… – Тетя Августа снова обратилась к Валеру. – А помнишь нашу двоюродную прабабку Маргерит? Ее обвиняли в наведении порчи. Хотя я считаю, она просто смертельно надоела мужу. Он спал и видел, как бы найти повод для развода. Ну а Томас и Луи? Авантюристы! Столько лет морочили людям голову, ведь никто не знал, что они близнецы – они никогда не показывались вместе. Я уж не говорю о фамильном привидении в Швице. И даже не вспоминаю об Анри Свирепом. И кроме того, Валер…

– Довольно, – слабым голосом перебил ее граф. Он сидел в кресле, обхватив голову руками.

– Ты все еще думаешь, что семейному проклятью неоткуда взяться? – В голосе Августы де Ла Мотт не было насмешки: она таилась в ее глазах, но граф этого не видел, потому что смотрел в пол.