Глаза Эрика расширились. Угроза была более чем действенной. Урсула после битвы и порки Райхенбаха стала местным пугалом, пострашнее любого тёмного эльфа.

— Будет сделано, командир.

Он козырнул и бросился выполнять приказ, а я зашагал к каземату. Ветер трепал мой грязный плащ. Ночь была холодной, но я этого не чувствовал. Внутри у меня горел свой собственный, холодный огонь.

Двадцать минут спустя я стоял в гулком, пахнущем сырым бетоном и землёй помещении. Единственным источником света были несколько факелов, воткнутых в наспех сделанные крепления на стенах. Их неровный, дёрганый свет выхватывал из темноты лица собравшихся, превращая их в уродливые, искажённые маски. Здесь были все. Мои «Ястребы», чумазые, уверенные в себе, стояли плотной группой, их взгляды были спокойными и выжидающими. Рядом, кряхтя и переминаясь с ноги на ногу, расположились гномьи мастера, недовольные тем, что их оторвали от работы. Урсула, скрестив на груди свои могучие руки, прислонилась к стене, её жёлтые глаза хищно поблёскивали в полумраке.

А напротив них, отдельной, враждебной группой, стояли остатки аристократии. Генерал Штайнер, чьё лицо всё ещё было багровым дешёвого вина. Фон Клюге, нервно теребивший свой блокнот. И ещё с десяток рыцарей и мелких баронов, командовавших тем, что раньше называлось феодальными дружинами. Они смотрели на меня с плохо скрываемой ненавистью и подозрением. Они не понимали, зачем их сорвали с места посреди ночи, но нутром чуяли, ничем хорошим это не кончится.

Я не стал тянуть. Времени на красивые речи у меня не было, да и не умел я их произносить.

— Я собрал вас, господа офицеры, — начал я, и мой голос, отражаясь от бетонных стен, прозвучал гулко и весомо, — чтобы объявить о своём решении.

Я выдержал короткую паузу, давая напряжению в воздухе достигнуть максимума.

— С этого момента такое понятие, как «феодальная дружина», в моей армии упраздняется. Все воинские подразделения, находящиеся в Форте-Штольценбург и его окрестностях, независимо от их предыдущей принадлежности, расформировываются раз и навсегда.

По каземату пронёсся недоумённый гул. Аристократы переглядывались, на их лицах было написано полное непонимание. Штайнер нахмурился, пытаясь осознать смысл сказанного.

— Отныне, — продолжил я, повышая голос, — все рыцари, оруженосцы, вольные стрелки и наёмники, становятся частью единой централизованной армии. Армии Форта-Штольценбург. Все солдаты будут сведены в роты и батальоны нового образца смешанного типа. Командовать ими будут те, кто доказал свою компетентность на поле боя, а не те, у кого в роду было больше «благородных» бездельников. Все казармы становятся общими. Никаких больше отдельных лагерей для «людей барона Такого-то». Есть только солдаты моей армии. И подчиняются они только своим прямым командирам и мне.

И тут плотину прорвало.

— Это… это возмутительно! — первым взорвался Штайнер. Он шагнул вперёд, его лицо налилось кровью. — Вы не имеете права, магистр! Эти люди давали клятву верности своим лордам! Не вам! Вы разрушаете вековые устои, основу нашей армии!

— Это предательство! — взвизгнул кто-то из-за его спины. — Вы пытаетесь украсть наших людей!

— Мои воины никогда не пойдут под командование простолюдина или, прости господи, орка! — выкрикнул третий. — Это посягательство на нашу честь!

Каземат наполнился яростными, возмущёнными криками. Они орали все разом, перебивая друг друга, размахивая руками. Они поняли, что я забираю у них последнее, их маленькие частные армии. Их власть над людьми.

Я молча ждал, пока они выдохнутся. Урсула за моей спиной угрожающе шагнула вперёд, её рука легла на рукоять кнута, но я остановил её лёгким жестом. Не сейчас. Для них у меня был припасён другой кнут.

Когда шум немного стих, я заговорил снова. И мой голос был холодным, как сталь. Я обвёл их всех тяжёлым, презрительным взглядом.

— Я видел вашу армию в деле. Здесь, в этой самой долине. Я видел, как ваши хвалёные рыцари, верные своим лордам, метались по склонам, не в силах выполнить простой приказ, потому что их барон скомандовал другое. Я видел, как ваши дружины сбивались в кучи, мешая друг другу, вместо того чтобы занять указанные им позиции. Я видел, как вы теряли драгоценные минуты, споря о том, чья честь важнее и кто первым пойдёт в атаку.

Я сделал шаг вперёд, и они невольно попятились.

— А потом я видел, как в бой пошли мои подразделения. Смешанные отряды. Где человек прикрывал спину орку, а гном подавал боеприпасы ратлингу. Где был один командир, один приказ и одно исполнение. Мы победили не потому, что у нас было больше людей или лучше оружие. Мы победили потому, что на одном участке поля боя была армия, а на другом сборище вооружённых банд, каждая из которых подчинялась своему главарю. Старая война умерла, господа. Её добили хитиновые твари у входа в эту долину. И тот, кто этого не понял, умрёт следом.

Я снова выдержал паузу, давая им переварить сказанное.

— Я создаю армию, которая сможет выжить в этой новой войне. Армию, где солдата ценят не за его происхождение, а за то, как он умеет хорошо стрелять и маскироваться на местности. Где офицером становятся не потому, что его папаша герцогский советник, а потому, что он может провести свой отряд через ад и вернуть его живым.

— Но… клятва! — выдавил Штайнер. — Они присягали своим сюзеренам!

— Отлично! — усмехнулся я. — Пусть остаются верными своим сюзеренам, где-нибудь в другом месте. Любой, кто откажется принести новую присягу Армии Форта, будет немедленно разоружён, лишён всех званий и отправлен из лагеря пешком. Без еды и оружия. За горы, прямиком в объятия патрулей тёмных эльфов. Я думаю, там они быстро объяснят ему всю важность феодальных клятв.

В каземате снова повисла гробовая тишина. Это был ультиматум. Жестокий, бесчеловечный, но предельно ясный. Я не оставлял им выбора, либо со мной, либо на смерть.

— Вы… вы тиран, — прошептал кто-то из аристократов.

— Да, — спокойно согласился я. — На войне лучшая форма правления, это диктатура. И пока эта война идёт, я здесь диктатор. Это мой приказ, моя ответственность! Он не обсуждается. Завтра утром сержант Эрик начнёт формирование новых списков. Каждый из вас должен будет предоставить ему полный перечень своих людей. Каждый из ваших людей должен будет пройти переаттестацию и принести новую присягу. Любой офицер, который попытается саботировать этот приказ, будет немедленно арестован как изменник. Со всеми вытекающими последствиями.

Я смотрел им в глаза, каждому по очереди. Я видел в них бессильную ярость, но не видел больше желания спорить. Они были сломлены, загнаны в угол, из которого было только два выхода: подчиниться или умереть. И они, при всей своей «чести», слишком любили жизнь.

Генерал Штайнер стоял, опустив голову. Его плечи ссутулились, он вдруг постарел на двадцать лет. Он был последним осколком старого мира в моей новой армии. И этот осколок только что рассыпался в пыль.

— Я всё сказал, — закончил я. — Можете быть свободны, у вас есть ночь, чтобы смириться с новой реальностью.

Они не двинулись с места. Просто стояли, как каменные изваяния, раздавленные, униженные.

— Я сказал, свободны! — рявкнул я, и они вздрогнули, как от удара.

— Эрик, завтра тяжёлый день, готовь списки. Урсула, проследи, чтобы никто из «благородных» ночью не наделал глупостей. Например, не попытался сбежать или «случайно» не зарезал себя во сне. Они мне ещё пригодятся живыми. Пока что…

Они молча кивнули. Я вышел из каземата на свежий ночной воздух. Небо было ясным, полным холодных, безразличных звёзд. Стройка затихла, лагерь спал тревожным сном. Я сделал глубокий вдох, и запах гари больше не казался мне таким удушливым. Он пах победой, ещё одной. Тихой, бескровной, но, возможно, самой важной.

Ночь, проведённая в бетонном склепе, не принесла облегчения. Она лишь выморозила остатки человеческих чувств, оставив вместо них холодную, звенящую пустоту и чёткий, как чертёж, план действий. Утро встретило меня не пением птиц, а скрипом тачек и отборным матом десятников. Музыка моей новой империи. Я проигнорировал и то, и другое, направляясь прямиком к нашему новому «университету».

Большой каземат, который ещё вчера был просто бетонной коробкой, пахнущей сыростью и смертью, преобразился. Не сильно, но функционально, вдоль одной стены мои инженеры, по моему приказу, установили огромную, грубо сколоченную доску, выкрашенную в чёрный цвет смесью сажи и смолы. Вместо удобных кресел ряды грубых скамей, сбитых из обломков осадных машин. На них, как школьники-переростки, уже сидели мои «студенты».

Зрелище было сюрреалистичным. Я стоял перед этой разношёрстной толпой, которую мне предстояло превратить из стада баранов в волчью стаю. Или хотя бы в выдрессированных овчарок. Они сидели, разделённые невидимыми, но прочными стенами кастовой ненависти.

Справа, у самой стены, сбившись в плотную, враждебную кучу, расположились «благородные». Генерал Штайнер, чья гордость была растоптана так же основательно, как и его рука, висевшая на грязной перевязи, сверлил меня взглядом, полным мутной, бессильной ярости. Его лицо, обычно багровое от праведного гнева и плохого вина, стало пепельно-серым, пергаментным. Рядом с ним сидели выжившие бароны и рыцари, их дорогие, хоть и потрёпанные, доспехи выглядели в этом бетонном мешке нелепо и чужеродно. Они молчали, но их молчание было громче любого крика.