Я смотрела. Смотрела и представляла, как вокруг него играют Астра с Артёмкой, и мне становилось смешно и до ужаса странно одновременно. С одной стороны — почему бы и нет? С другой — разве так можно? Это же… кощунство какое-то.

А потом вспомнилось, как обидно было, когда отец не подпускал меня к алтарю, словно для этого я была недостаточно Разумовской.

— Ты прав. Двери должны быть открыты для всех, — ошеломлённо согласилась я.

— Ну… не всегда. Иногда они могут быть закрыты.

Саша зачем-то запер их на ключ, а потом с лихой улыбкой повернулся ко мне: — Знаешь, что ещё можно делать на алтаре?

— Нет! — неверяще замотала головой я. — Это… святотатство!

— Брось… он как раз удобной высоты. Даже есть такое поверье, что дети, зачатые на алтаре, будут сильными магами. Мне отец рассказывал, а уж он в этом кое-что понимал!

Саша бросил журнал на один из накопителей, поймал меня в объятие и усадил на прохладную каменную поверхность. Как только я упёрлась в неё руками, в тело хлынул освежающий поток энергии, тонизирующий и сладкий. Почти такой же сладкий, как поцелуй мужа.

Я обняла его за шею и доверилась — позволила раздеть себя и взять прямо на алтаре, пока даруемая им сила перетекала между нашими телами и связывала прочнее любых клятв.

Я пила Сашины эмоции так жадно, что захлёбывалась ими, но не могла остановиться. Чем больше возбуждения впитывала, тем сильнее распалялась сама и тем самым распаляла его. В этом пламени сгорали все иные мысли, и я отдавалась нашей связи целиком, до дна.

Запредельную тишину подвальной комнаты наполнили наши вздохи, низкий шёпот Саши и мои стоны. Запах наших разгорячённых тел пересилил дух полыни, и тот забился куда-то глубоко в мох, чтобы больше не напоминать о себе. А мрачную темноту разогнал свет алтаря, искрящегося силой подо мной. Комната словно переродилась, став другой, наполнившись жизнью. Той же жизнью, что переполняла теперь и меня.

Когда эмоции и удовольствие достигли апогея, я всем телом содрогнулась в руках мужа, испытывая самое острое в своей жизни удовольствие.

Пальцы запутались в его длинных прямых волосах, губы горели от поцелуев, а на глазах стояли слёзы. Он вжался в меня изо всех сил, разделяя эйфорию:

— Я тебя…

Я накрыла его рот ладонью, не желая, чтобы он пачкал словами то, что мы оба чувствовали в ту секунду.

— Я знаю. Я тоже. Ничего не говори.

Он кивнул. Мне не нужны были ни заверения, ни клятвы, ни обещания. Я всё чувствовала и понимала без них.

Когда мы отдышались, Саша провёл подушечками пальцев по моему позвоночнику и сказал:

— Я всё время думаю о том, что обмен кровью ощущается гораздо правильнее, чем браки, заключаемые внутри клана. Не знаю, как облечь это ощущение в слова. Словно именно так всё и должно быть. Что дары необходимо смешивать, чтобы они усиливались и менялись, иначе клан ждёт стагнация.