Вот, например, Прошка — пропойца и лентяй, каких свет не видывал. Уснул на покосе прямо в луговой траве, под хмельком. Его, стало быть, и наказываем первым.

У моего нового старосты дело поставлено по-серьзному: завёл тетрадь в серой обложке, и, сейчас старательно записывает туда причину наказания и имя худющего мужичонки лет сорока, лицо которого испещрено следами долгого пьянства: «Прошка. Пьяный спал на барщине — пять розг».

Я, то есть Лёшка, да может, и маменька, Прошку уже, к слову, наказывали.

Алкаш безропотно подставляет спину. Рубаху не снимает — чё там, она и так рвань, и слушает счёт Мирона: раз… два… После каждой цифры следует хлесткий удар по спине, но мужик помалкивает.

— Благодарствую барин, — кланяется он, когда все кончено. — Век не забуду.

Врёт, конечно. Но пару недель помнить будет точно. А благодарит правильно. Всего пять розг всыпали, в следующий раз надо больше. А то, что следующий раз будет — и к гадалке не ходи.

Молодой ротозей побои перенес хуже — два раза вскрикнул. Но тоже благодарит. Ермолай перед началом экзекуции выступил с нравоучением: мол, огонь штука страшная, и кабы овин сгорел, многие бы без хлеба остались. Парень слушает, красный как рак, но молчит. Видно — стыдно ему: и от проступка, и от розог, и от того, что все на него смотрят.

А вот баба… тут я сам бы отменил всё это, кабы не отец Герман. Он настоял — мол, грех великий, дерзость неслыханная. И добавил своим пастырским голосом:

— Сие наказание не ради кары, а ради спасения души.

— За сквернословие в святом месте, богохульство и непочтение к отцу духовному… — громко зачитал Ермолай приговор.

— Барин, помилуй, Христа ради! — вдруг заголосила баба, бросившись на колени.

Я уже собирался остановить Мирона, не зная только, как потом объясняться с отцом Германом, как вдруг сзади раздался незнакомый голос:

— Такую помилуешь — она и не поймёт.

Сидел я к воротам спиной, чтоб солнце в глаза не било, и прозевал тот миг, когда во двор вошёл какой-то человек. Одет добротно, по-городскому, но не дворянин, и не купец. Глаз у меня уже наметанный, сразу видно: не из наших, но человек важный.

Глава 16

Глава 16

— Алексей Алексеевич, я к вам от вашего соседа по уезду, от барина Велесова, с посланием прибыл, — поклонился мужик. Причём сделал это с некой ленцой, будто бы из одолжения.

Велесов… Ну надо же. Первый богач не только в Буйском уезде, но и, пожалуй, во всей Костромской губернии. Земель у него — больше пяти тысяч десятин, людей — тьма, фабрики свои имеются, мельницы, маслобойни, суконные мануфактуры. Миллионщик, одним словом. Слышал я, в год он имеет до двухсот тысяч чистыми, а то и больше!

А вот нрав у барина крутой. Жесток к своим крепостным, и за малейшую провинность бьёт. Потому и бегут от него крестьяне частенько.

И что же, спрашивается, понадобилось этому костромскому сатрапу от меня? С каким таким «посланием» прислал гонца? Мы ведь даже не знакомы! Во всяком случае, он обо мне, думаю, и слыхом не слыхивал.

Мне протягивают приглашение. Бумага добротная, конверт строгий, даже стильный: две серые полосы поперёк синего поля, в углу — вензель.

Хм… интересно. Почитаем. «Добрый друг, мой сосед…»

Вкратце: меня приглашают на торжественное мероприятие, где будут обед, танцы и непонятные мне конные соревнования. И все это по случаю рождения первого внука. Повод так себе — с рождаемостью нынче всё обстоит превосходно: народ плодится исправно, безо всяких поощрений. Вот с выживаемостью, увы, хуже. Но, видать, у миллионщика и внуки рождаются, поди, уже с ложкой во рту, и не абы какой, а позолоченной, да ещё и с фамильным гербом на черенке.

Ехать к деспотично-жестокому человеку, который, верно, будет кичиться и положением, и богатством, мне решительно не хотелось. Даже обещанные танцы — а значит, и общение с хорошенькими барышнями — не прельщали.

Однако приличия требуют отвечать вежливо, и я, изображая радость, говорю:

— Сочту за честь. Один ли могу прибыть, или… вот сестрица у меня гостит?

— Можете взять с собой спутницу — так даже лучше будет, — милостиво изволили разрешить мне.

— Пренепременно буду, — заверяю я с самым благодушным видом.

«Не поеду», — решаю про себя. Пришлю позже письмецо с извинениями: дескать, так и так, приболел, не в силах явиться… или, скажем, перебрал лишнего — с кем не бывает. Повод, словом, всегда найдётся: мало ли причин у благородного человека, чтобы не ехать. Меня ведь не к начальству вызывают, а на праздник приглашают — тут уж воля моя.

Однако посыльный, метнувшись к своей пролётке, которой правил важный кучер — холёный, статный, куда уж до него моему диковатому Тимохе, — заставил меня переменить решение.

Оказывается, каждому, кто согласиться почтить торжество своим присутствием, полагается подарок. Не знаю, одинаковые ли их раздают или каждому по рангу, но мне досталась шкатулка — добротная, лакированная, с потайным отсеком. А в ней — сигары! В отдельном отсеке аккуратно уложены нож для обрезки и огниво — короче, полный джентльменский набор.

'А ведь сигары — заморские, — замечаю я, разглядев на шкатулке какие-то чужеземные буковки. Теперь, стало быть, не ехать как-то и некрасиво: человек старался, тратился, а я, выходит, подарок взял и в сторонке остался?

Да и мысль шальная мелькнула — провести там, среди гостей, презентацию своих сигарет. Надо только упаковку получше придумать — с блеском, с выдумкой.

— Тимоха! — окликаю я. — Седлай коней, едем в Кострому!

Уже в гостиной разглядываю свой босяцкий подгон. Небольшая по-моему, ореховая прямоугольная коробка длиной около двадцати сантиметров, обтянутая зелёным сафьяном, с латунной застёжкой. Внутри несколько отделений: шесть ячеек для сигар, одно для кремня и кресала, маленькая круглая трутница с крышкой, тонкий ножик с костяной ручкой и ниша для лучин. В крышке — зеркальце и перламутровая вставка.

— Хорош подарок, — мимоходом заметила Полина. — И не сказать, чтоб дорог, но вещица занятная.

Как ни странно, но Тимоха управился на редкость быстро: запряг парой коней нашу карету, проверил сбрую — и вскоре мы уже выехали в Кострому. Полина, к моему удивлению, даже не попыталась напроситься с нами.

Сестрица тихо живёт у меня уж третий день — и это, признаться, тревожит куда больше, чем её прежние выкрутасы. Чем спокойнее она себя ведёт, тем волнительнее мне становится.

Отгоняю от себя эти мысли. Не сгорит же усадьба без меня, в конце концов — там и Матрёна, и Ермолай. Кстати, придётся Ермолаю сегодня, а может, и завтра без коня обходиться. Надо бы купить ему хоть какого-нибудь, но всё упирается в деньги — лишних нет.

Есть, правда, Аннушкины, и она сказала, что раз живёт у меня, то арендные долги я могу тратить на хозяйство. Уже раздал после воскресной службы всем её крепостным, которые оную службу посетили, по два пятака, с наказом один отдать на нужды церкви. Итого ровно рубль потрачен. Ничего — к следующей службе, узнав о пятаках, на службе будет, чую, всё население Пелетино.

А живёт там нынче, после отъезда барыни и Николаши, двадцать два человека. Было двадцать три, да летом старик один помер — мёртвая душа теперь. Жаль, Чичикова нет: я бы ему и пелетинские, и свои души продал. Когда ещё следующая ревизорская сказка? А сейчас платить ведь надо за всех, кто в списках числится — жив он, мёртв или в бегах, казне всё едино.

Ну а у Анны деньги есть, и надо сказать — неожиданно вернувшийся долг её нисколько не изменил. Разве что опять заказала мне привезти газет да журналов — скучно ей тут. И я её понимаю: самого временами мучает информационный голод.

Пятьсот рублей, полученные от Черепанова за стихи, я намерен потратить на коня для себя и пролётку. Крытую желательно. А вот деньги, которые получу от продажи перстня с рубином, от того же, кстати, Черепанова, запущу в производство. Табак куплю, коробки и прочее… Не бог весть какая мануфактура, но главное — начать.

— А вот если взять ведро самогона, да добавить туда… Тр-р-р-прууу! — внезапно прерывает свой рассказ, который я, признаться, и не слушал, Тимоха.

Выглядываю из окна кареты — и вижу на обочине дороги крестьянку с огромным пузом.

— Что стряслось? — спрашиваю я у Тимохи.

— Да мужик какой-то дорогу загородил! — отвечает тот раздражённо. — Тебе чего, ирод? Розг захотел?

Кучер мой, похоже, вдохновился сегодняшней утренней расправой, на которой тоже присутствовал. Во всяком случае вид у него грозный.

— Барин, прости Господи, нет ли водицы да тряпицы какой, жена рожает! — слышу голос спереди.

Выскакиваю из кареты и вижу троицу крестьян: девочка лет пяти, мужик, непонятного из-за бороды возраста, и баба… молодая ещё, сидит прямо на земле, охает, держась за огромный живот.

Не мои они, точно. Мы ведь уже близко к Костроме подъехали, да и своих я почти всех в лицо знаю.

— Нет ничего, пошёл вон! Вы вообще как тут оказались? Пошто от работы отлыниваете? — мой крепостной друган в образе.

— С полей мы возвращаемся, — жалобно басит мужик. — Жинке вроде рано было, а гляди как — отошла водица-то…

— И что, она рожать собралась прямо у дороги? — не верю я.

— А что делать? — разводит руками он. — С собой у нас только перекус… ну да ножик плохонький есть. Пуповину перережем, нитку тоже из рубахи вытащу — перевяжем пуп. А вот на чем рожать? Да обмыть дитя нечем… Барин, не откажи в помощи! Господь свидетель — отдам я. Деньга есть, да дома, в Сусловке…