— Как отдала⁈ — перебивает Полина замогильным голосом.

— Отдала! — уверенно повторяет Анна. — И эти, что привёз, отдам! Оставлю себе триста рублей — и хватит. Сотню ещё оброка принесут мои лентяи. Я тут на всём готовом! Он ко мне как к родной, а я уж и не ждала ничего хорошего… помирать собралась. А теперь пожить хочу! Детишек Алексея дождусь, ежели бог даст!

Анна неожиданно проявляет характер, и голос из уставшего становится твёрдым, как камень, и разборчивым, хоть старуха и шепелявит чуток. Ну, оно и понятно — зубы не все.

— Так ведь это мошенство чистой воды! — восклицает Полина. — Я… я… в Дворянское собрание пойду.

— А как докажешь? Я от всего откажусь. Ишь ты, прикинулась ласковой, да только Анна Пелетина не дура! А была бы я в том возрасте, что на портрете, — быть бы тебе битой!

А у них там, похоже, и до ссоры дело дошло.

— Я уже сказал, Анна, что не возьму тех денег, что вам вернули за аренду, — говорю, входя в комнату. — А ты, Полина, не много ли на себя берёшь? Я тебя, между прочим, как родную принял. И долго ты ещё гостить у меня собралась?

Сестрица оборачивается, и вид у неё такой, будто лимоном закусила: и обида, и злость, и лёгкое «ой». Анна же, наоборот, светлеет лицом — рада мне.

— Да уеду я! Ещё раз на службу схожу, возьму у Адама вашего записочку для архимандрита да поеду. Хитер ты, братец! Корысти в тебе много.

— Да он сначала меня к себе забрал, а дом я после отписала. Да и дом тот на бумаге был, денег с него я и не видела, и не увидела бы до самой смерти… Как же ты не разумеешь? — вслед Анне несутся объяснения, в которых та точно не нуждается. Просто зависть, просто характер гниловат у моей родственницы. Ишь, что удумала — на брата в Дворянское Собрание жаловаться!

Вскоре вернулись все. Ермолай, оказывается, ездил к Прошке и привёз бочку медовухи — прошлогодней, но, говорит, «хороша, ядрёна». Ну, не знаю, попробую, может… хотя меня, вон, сестрица в алкоголизме постоянно попрекает.

Сидит теперь за столом как ни в чём не бывало, теребит салфетку, словно и не пыталась только что меня перед Анной очернить.

— Купил подарки-то? — участливо спрашивает. — Такому человеку, как Велесов, не годится что попало брать. Да и жене его, и сыну гостинцы надобны.

— Велесову — трость, — отвечаю я, не скрывая довольства. — Вон какая красивая!

Я, сдавая перстень, в том же ломбарде заприметил трость — глаз не отвести! Выглядит как новая, работа тонкая, говорят, из самой Англии. Серебряный набалдашник, инкрустированный перламутром, переливается при свете.

Сыну купил вина — торговец клялся, что из Цюриха, но тут я не разбираюсь, возможно, Рыбинского розлива. А супруге — томик стихов Пушкина и собрание французских романов. Слышал, литературу она уважает, особенно ту, где про чувства.

— Дельно, может, и вправду поумнел? — протягивает Полина, ничуть меня не стесняясь. — Ой, да не сердись, я, знаешь ли, тоже непросто живу. То одним рискую, то другим, а иной раз и вовсе головой. Что делать? Просто так, как Анну, меня никто не станет кормить, и кров не даст, и слуг за мной не приставит… — вздыхает она театрально и вдруг интересуется: — А что твоя затея с табаком этим богопротивным?

— Ничего он не богопротивный, — возражаю я. — Архимандрит сам курит!.. Заказал коробки, через два дня привезут, а табак и остальное уже тут. Завтра Фросю заставлю делать папиросы. Ушла она уже?

— Ушла! — охотно отзывается Матрёна. — С Федотом, поди, где-то ходют. Сказывают, кажен вечер милуются. Глядишь, скоро и сватов зашлёт.

— Фрося… с Федотом? — запинаюсь я. — А что за Федот?

А ведь Матрёна хитрая — специально мне такую новость подкинула, когда я сытый и уставший. Смотрит теперь исподлобья — как я отреагирую.

Глава 19

Глава 19

Что за детский сад? Фрося мне не «любовь всей жизни», а простая пейзанка. Да, в моём вкусе. Да, настырная, старательная и смышлёная — этим, пожалуй, и берёт. Но не более.

Однако спрашиваю:

— Кто таков этот Федот? Первый дом от дороги, где вдова да трое сынов?

— Не тот, — мотает головой Матрёна. — Вообще не наш.

— Федот — да не тот? — бурчу. — Не с нашей деревни… а с какой тогда? И главное, на кой нам чёрт этот в женихах?

— Анны то крепостной — сообщает нянька.

— Тю, там одни лодыри! — презрительно кривлюсь я.

— Не лодырь он, работящий. Земля у них худа, вот и бедствуют. А за Фросей отец телушку годовалую даёт, — спорит Матрена. — Анна уже и дозволение своё дала.

— Анна дала! А я не дал ещё! И потом, что мне девку Анне отписывать?

— Разрешение твоё, Лешенька, надобно непременно, иначе не повенчают их в церкви. А жить они могут и у нас. Анна согласна отписать его тебе, а отец Фроси примет примаком. Федот же младшенький…

— А те как без работника?

— Да он всё больше на отходы ходит. Земли мало у них своей… Да я сказывала.

В неком всё-таки раздражении иду к Анне выяснить детали, а то Матрена уже всё без меня решила.

— Да лучше примаком, чем рекрутом, — здраво рассуждает Анна. — Забирай, Лёша, Федота, отпишу его тебе, все равно толку мне от него — семь рублей оброка в год. Я лучше тебе за двести продам!

— Ну раз так… — чешу затылок. — Деньги только не возвращать! Хватит меня перед людьми срамить. Я сам заработок найду… Погоди, раз примаком идёт, то какое приданое тогда?

Анна вздыхает и смотрит на меня с улыбкой.

— Ох, Лёшенька, неопытен ты, — говорит она. — Какое приданое? Обычный договор и будет. Лет двенадцать, положим, отработает примаком, а там и своё хозяйство заведёт. Ты ж ему дом сразу не дашь?

— Не дам, — подтверждаю я. — Вообще нет хороших домов в селе. Да и земли свободной нет.

Утром зову к себе молодых — Федота да Фросю. И сразу становится понятно, что же такого нашла моя дворовая в этом соседском парне. Красив, силён, плечищи широкие… да ещё и голос у него такой, что хоть арии пой. Стоит, в пол уставился, глаз не подымает — понимает, что я сейчас его судьбу решаю. И Фрося рядом тоже хороша. Чего уж скрывать — пара и правда ладная.

В самом деле, без дозволения хозяев — то есть меня и Анны — поп их венчать не станет. Сейчас, конечно, не до свадеб: дела, работа, уборка… А вот после жатвы — самое оно. Так что даю добро. Куда мне против Анны с Матрёной идти? Раздавят морально, даже спорить смысла нет.

В отместку сажу обоих влюбленных за работу — папиросы крутить. Для начала показываю, что к чему, стою прям над душой, контролируя процесс, и вижу: у Федота оно ловчее выходит. И бумагу режет уверенно, ровненько, и табак в кучки сбивает споро, да и саму папиросу крутит плотнее, аккуратнее, чем его невеста. Фрося у меня на довольствии, а вот Федоту я посулил копейку за сотню штук — тот и рад стараться.

Вообще я запланировал пять тысяч накрутить за вечер, а в реальности они пятьсот с трудом осилили. Но ничего, руку набьют со временем. Главное — стараются, не ленятся.

Заодно выяснил, что на пятьсот папирос больше фунта табака уходит. То есть если прикинуть, у меня его всего на пять тысяч папиросок и есть. Грамотно я всё рассчитал: и сырья ровно по верхнему краю, и коробки под них в нужном количестве заказал. Послезавтра, говорят, пришлют.

От скуки вызываю к себе Ермолая — хоть он сейчас занят, пожалуй, больше всех остальных.

— Прошка всё признал: и долг, и будущие выплаты, — докладывает староста. — С сим проблем нет. А ещё на живой источник опять ездил — отвёз продукты, как вы изволили велеть.

— Живой? — поднимаю брови. — Это когда он успел «живым» стать?

— Так батюшка Герман со мной лично ездил, — поясняет Ермолай. — Вчерась. Очень ему помогло от костей да суставов, хворь отпускать стала. Он ещё и попадье грязи той набрал — на женские недуги.

Я крякаю от удивления: вот ведь дела… Ещё недавно о родничке этом никто слыхом не слыхивал, а сегодня он уже «живой источник». Поп его что, освятил, что ли? И главное — как добрался-то в своей рясе? Туда и дороги-то нормальной нет, одна трясина.

— Он что, верхом может? — спрашиваю с сомнением.

— А чего ж не мочь? — удивляется Ермолай. — В деревне ведь вырос. Да и новый конь у нас — чудо как хорош! Я на Мальчике ехал, а он на Клопе.

— Вот и Тимоха его хвалит… — бурчу себе под нос.

— Тимоху бы того высечь! — мгновенно отреагировал Ермолай на имя моего конюха, как бык на красную тряпку. — Знаю я, Лексей Лексееич, полюбился он вам… А ещё весной люди говаривали, что вы его на дух не переносили.

— Пил я тогда не в меру… — оправдываюсь. — Никто мне не был мил. Сейчас вот как отшептало — тяги к спиртному вообще нет.

Так себе отмазка, конечно… но другой у меня нет. И чтобы Ермолай не лез дальше в рассуждения, отчего это барин с холопом так сблизился, сворачиваю разговор в другую сторону:

— Ладно, скажи лучше: что у нас по овсу? Каков урожай вышел?

— Тридцать пудов с десятины! — охотно отвечает довольный староста. — Думаю, и боле кое-где выйдет. Земля нынче благоволит.

Отлично! Я помню мамины записи: до двадцать четвёртого года у нас урожай по овсу держался в районе двадцати пяти пудов с десятины. И это считалось нормой. А в двадцать четвёртом и вовсе беда была — овёс не уродился, приходилось завозить из других губерний.

Из моих тысячи ста десятин пахоты треть стоит под паром, немного ржи, немного гречихи… Но овса больше всего, и если продавать по тридцать копеек серебром за пуд — а это как раз цена, по которой закупают корма для армейских и извозных лошадей, — или по рублю ассигнациями, как берут частники… Так я ведь тысяч шесть серебром, а то и поболе, выручу! Не восемь, как при маме в лучший год, но и не жалкие четыре, как в прошлый. Жить в Москве будет на что! И не как нищему барину, а как вполне состоятельному помещику.