Блин, чем я вообще тут занимаюсь? Стишки, бабы… А денег-то пока ни копейки не заработал, хотя возможности есть! Наверное, при переносе сознания мозги не сразу возвращаются, вот и сижу, туплю.

Составляю предварительный бизнес-план. Мундштук — мысль отличная: и дым охлаждает, и табак в зубы не лезет. Сделать можно хоть из картона, хоть из плотной бумаги. И главное — никакой фабрики или машин для начала производства не надо. Научу своих крепостных — пусть зимой вручную вертят.

Уснул уже заполночь, ворочая в голове эти свои «гениальные» идеи.

— Отчего ж не поехать? Я только рад буду, — соглашаюсь я за завтраком нанести визит наместнику Троицкой лавры. — Вот только подарок бы какой надо. А у меня ничего и нет с собой.

— Иконы он уважает. Сам пишет — у нас при лавре школа иконописная имеется. Но пойди, сыщи такую, чтоб ему пришлась по сердцу, — размышляет Иван Борисович. — Разве что…

— А ведь есть у меня одна иконка, сейчас покажу, — перебиваю священника и, порывшись в своём саквояже, достаю завёрнутую в бумагу икону.

Купил я для своей церкви, заранее припас подарочек. Недёшев, конечно, но Елизавета Хитрово врать бы не стала — уверяла, что вещь ценная. Когда покупал, как раз с ней в лавке столкнулся и получил совет. Отдал семьдесят рубликов серебром — и это за икону без дорогого оклада, вполне простую на вид.

Продавец ещё уверял, что вещь универсальная: мол, и старообрядцам можно подарить — не побрезгуют. «Сергий Радонежский какой-то… или, вернее, ему кто-то явился», — вот примерно так я и запомнил. Ну а что вы хотите — мозг человека XXI века в таких тонкостях разбирается плохо.

Зато Иван Борисыч сразу оживился:

— Ба! Так это же наша икона! У нас писана! Наши иконы редко за пределы лавры уходят. Это икона Явления Богоматери преподобному Сергию Радонежскому!

— В каком смысле «ваша»? — напрягся я. А ну как ворованную купил?

— Да писал её наш монах-иконописец Игнатий Басов, ученик знаменитого мастера Павла Казановича, — пояснил Иван Борисович. — Покойные оба ныне… упокой, Господи, их души.

Сказав это, поп широко перекрестился, и я, как попугай, за ним.

— А эту тогда почему продали? Не украли же её, надеюсь? — допытываюсь я.

— Нет, эту можно было… Разве что в дар кому-то передали. Очень важная для нас икона. Есть и другие подобные, но эта старая и от хорошего мастера.

— А чем она так важна? — я успокоился и спросил уже с любопытством.

— Хм… Сергий Радонежский — чудотворец, первый наш игумен в лавре. Ты ведь наверняка знаешь про него? Парень ты неглупый, образованный, вижу, — прищурился Иван Борисович.

— Игумен земли русской, — припомнил я слышанное где-то.

— Вот именно! И к нему сама Богоматерь явилась. Не чудо ли это⁈ Для лавры и всего Сергиева Посада — главное свидетельство её покровительства нашему монастырю.

— Понятно. Значит, хороший подарок? А я всё переживал — маленькая она, без дорогого оклада…

— Понравится, понравится, не сумлевайся! — отмахнулся Иван Борисович. — Ну что, идём в лавру-то?

— Зачем идти? Карета уж готова! — услужливо предложил я.

— Можно и ногами, я привычный, — усмехнулся священник. — Но и вправду далече нам… поедем.

По словам Ивана Борисовича, икон за год получается написать немного: если пять штук выйдет — уже хорошо. Да и все они, в основном, для внутреннего потребления лавры. А такая, как эта, обычно преподносится в благословение почётным паломникам.

Сергиев Посад сам по себе городок небольшой, но, даже если смотреть глазами человека из будущего, то богатство архитектуры тут поражает. Кроме Троицкого собора, который я, кстати, узнал по памяти — хотя никогда тут раньше не бывал (или мне так только показалось, что узнал?) — есть ещё несколько жемчужин: Успенский собор — тоже знакомый по картинкам будущего, Церковь Сошествия Святого Духа — белокаменная, красивая, стройная, Церковь Рождества Иоанна Предтечи над Святыми вратами, Церковь Смоленской иконы Божией Матери. Последние две не на слуху, однако Кудеева не перебиваю — интересно слушать.

Есть тут и колокольня — высоченная, пятиярусная. На глаз прикинул: если в метры перевести, так больше восьмидесяти выйдет! Кроме неё, на улицах Посада мне попадались ещё купола других храмов, например у рынка — Церковь Воскресения Словущего… Что это означает, я уточнять не стал, а память моя молчит. А ведь учил, Лёшенька, учил!

Архимандрит Афанасий жил в Наместнических покоях — здание в южной части монастыря, неподалёку от Успенского собора, рядом с патриаршими кельями. Туда мы и направились.

Гложет меня только одно. Кудеев заранее объяснил, как мне представляться наместнику: имя, отчество, фамилия, помещик такой-то, всё чин по чину. Имя и отчество у меня нормальные, а вот фамилия… подкачала! Не сказать чтоб позорная, но уж точно неблагозвучная. И деревенька у меня в придачу такая же — местные костромские привыкли, а вот в Москве я её названия старался лишний раз вслух не произносить.

Глава 3

Глава 3

Деревенька моя называлась незатейливо — Задово. Да не просто Задово, а Голозадово! И соответственно, фамилия моя — Голозадов. Хотя, всё было наоборот: именно от нашей фамилии и пошло название местного населённого пункта.

Откуда такая странная фамилия? Пардон, но тут постарались мои предки. Дело в том, что дворянство нашему роду пожаловали ещё в шестнадцатом веке, и двести с лишним лет мы гордо носим эту фамилию. Ну, пошутили казачки, любили они подобное… Но дворянство выслужили на Дону честно, да и их потомки честь рода не уронили.

Так что фамилией своей я, конечно, стеснялся, хотя на фоне иных… она ещё ничего. Тот же Свиньин — будущий муж Амалии — имеет вполне приличную фамилию. А вот в нашей Костромской губернии есть помещики: Гнус, Бляблин, Кретинин, Жирносеков. Да и мой однокашник по гимназии Жопкин недалеко от меня ушёл — а мы и сидели вместе. В нашем классе числился ещё Иван Вагина — и над ним, странное дело, никто не подшучивал. Может, слова такого в здешних словарях нет, но я-то знаю, что есть.

Так что не Сопля я, не Паскуда, не Дрыщ и не Пакостин, хотя все эти фамилии мне тут уже встречались, а всего лишь Голозадов. Менять фамилию не стану, но и козырять ею, понятное дело, желания нет.

— Постой, а ты из каких Голозадовых? Не Петра ли Фёдоровича родня? Того, что был калужским прокурором, да три года назад помер, — внезапно спросил меня архимандрит Афанасий, седой старик, по виду обременённый уже целым букетом болячек.

К нему нас провели не сразу. Сначала пришлось посидеть на лавке в приёмной. Ну, как в приёмной… всякие писаки в рясах сидят, шуршат бумагами, ставят печати. То один, то другой по звону колокольчика забегает в рабочую келью наместника — и выскакивает обратно уже с новым заданием или с полученным нагоняем. Радостных физиономий из кабинета «самого» я не заметил. И правильно: местных ухарей надо в чёрном теле держать! А что посидеть пришлось — так то и понятно. Всё же большой начальник. И от этого моё уважение к Афанасию только выросло. Понимаю-с-с.

Пока шли, я оглядывал убранство лавры и особого шика не заметил. Как сказал один юморист: бедновато, но чистенько. Внешняя позолота — она для рекламы, а внутри для своих и так сойдёт.

— То дядя мой был, — ответил я. — Всё своё состояние на церковные дела оставил. В этом году в моей Голозадовке освятили церковь, которая на его деньги построена. Да и капиталец небольшой лежит под проценты — на содержание псалтырщика да попа.

— Знаю, человек был большой набожности! — кивнул архимандрит. — А что за церковь? Расскажи, что на память от моего товарища осталось?

— Храм у нас двухъярусный: нижний — тёплый, во имя Архистратига Михаила, а верхний — холодный, во имя Живоначальной Троицы. Освящал его лично епископ Костромской и Галичский, владыка Самуил…

— Самуил? Да я ж его третьего дня видел — заезжал ко мне! Сказывал, сказывал! И тамошнего помещика хвалил… только я не знал, что это о тебе речь шла! Вот так новость!

Он на миг умолк, переваривая неожиданное совпадение, и, покачав головой, продолжил уже более размеренно:

— Вот оно как… мир тесен. Герой войны был твой дядя, да и прокурор потом не из последних — люди его уважали. Постой… а с сестрицей двоюродной ты пошто не общаешься?

— Так она замужем вроде и живёт незнамо где… Да и видел её всего раз в жизни, когда ещё ребёнком был, — легко отпёрся я.

— Тут она. На богомолье приехала. Сейчас пошлю за ней, — сказал Афанасий и зазвонил в один из трёх колокольчиков, стоявших на столе.

Надо сказать, все колокольчики у него звенели по-разному. Очевидно, местные забегают сюда по звону, а значит, у каждого звука свой ожидающий вызова служка. Удобно, удобно! Ишь как выдумал — целая телефонная станция в миниатюре.

Пока тянулась пауза, я огляделся и отметил, что в этой комнате словно встретились два мира — строгая простота монаха и величие архиерея. Ковёр, явно привезённый каким-нибудь купцом, рядом — серебряные подсвечники со свечами. А чуть поодаль — простая деревянная кровать, заправленная тёмным сукном, грубоватым на вид, но, пожалуй, тёплым. Подушка — не пуховая, а набитая, видно, шерстью или паклей, оттого и комковатая. Неужто он и вправду на ней отдыхает, когда устанет? Рядом стол, заваленный бумагами. В углу — богатый киот с образами в жемчужном окладе. А чуть пониже, потемневшая от времени икона, к которой он, очевидно, прикладывается каждый вечер. По всему ясно: чин у Афанасия велик, но душа — монашья.