— Позвольте преподнести вам подарок, — сказал я, протягивая архимандриту икону. — Купил в Москве по случаю, в лавке купца Козломордова.

Специально припомнил и вслух назвал эту неблагозвучную купеческую фамилию: а ну как икона не подаренная, а украденная? Пусть тогда сами у этого «козла» спрашивают, как она к нему попала.

— Узнаю кисть… — голос у Афанасия дрогнул, и архимандрит вдруг разом словно сбросил с себя и важность, и болезненность, и святость. Передо мной сидел уже не высокий церковный чин, а простой улыбающийся старичок, будто смотрящий на внучку, которой давно не видел. — Хорош дар! Имеешь ли какую просьбу?

— Имею, ваше высокопреподобие! — степенно, с достоинством кивнул я под укоризненный, а может и осуждающий взгляд Ивана Борисовича. — Литургию бы отслужить за упокой душ отца моего, маменьки и дяди… Ну и панихиду.

— Лично отслужу, — помолчав, произнес Афанасий и перекрестил меня, дав приложиться к своей руке. Вернее, к рукаву рясы.

Судя по лицу отца Аннушки, честь мне выпала великая! Да я и сам понимал: не каждый день архимандрит лично службу обещает. Но иное просить я бы и не посмел — не дурачок ведь. Просьба должна быть нематериальной, и лучшей, чем поминовение родных, не сыщешь. Заодно и себя в лучшем свете представлю. А икона… ну что, не куплю я ещё одну, что ли?

Пока ждали мою сестрицу, вели неспешную беседу: я устроился на лавке у стены, а архимандрит — в своём, очевидно, удобном кресле из тёмного дерева, на которое ещё и меховая шкура была накинута. Неаскетично? Ну а как старику, да поди ещё и с геморроем, целый день на жёстком просидеть? А работы у наместника видно немало, и тем приятнее, что на меня столько времени выделил. Послушал мои стихи, удостоил скупой похвалы, особенно за «Бородино». То ли он не такой уж любитель поэзии, то ли и этого с избытком — не пожурил же, а похвалил! Ценю. Сигар, правда, не предложили… ну и ладно.

— Звал, батюшка? — в кабинет неслышно вошла невысокая, невзрачная… да, прямо скажем, страшненькая молодая девушка, моего роста и возраста.

Одета она была просто и не слишком богато — да и кто на богомолье станет разряжаться? Платье из светлого батиста, сшитое по последней моде, но без изысков: высокая талия, слегка присобранные рукава, длинная, до пола, юбка. Никакого, разумеется, выреза на груди, рукава тоже длинные. На плечи накинута лёгкая шаль — не кружевная (на такие излишества, видно, средств не хватило), а тканая, простенькая, с узором по краю. Поверх головы — тонкий почти прозрачный платок, надёжно скрывающий волосы, собранные на затылке в тугой узел.

Вывод напрашивался сам собой: вкус у родни имеется, а вот денег, похоже, в обрез. Муж, что ли, пьянчужка или бездельник?

По нам с Кудеевым вошедшая лишь скользнула взглядом, всё внимание — Афанасию. Стоит, глазки в пол, видно, что волнуется. Ясно: это и есть моя сестрица. Но сколько ей теперь? Помню, была немного старше меня, а мне двадцать три. Выглядит, правда, моложе. Фигурка стройная, грудь тоже при ней, причём солидная, а вот мордочка… не ахти. Впрочем, народ нынче непривередливый, и приданое за ней, наверное, дали хорошее — вот и пристроили замуж. Интересно, муж с ней тут, на богомолье, или одна она? И есть ли дети?

— Как дела у тебя, Полина? — мягко начал Афанасий, который, видно, знал её давно.

— Сегодня обратно собираюсь в Калугу, — бойко ответила девица. — Помолилась… Благодать такая! На душе чище стало. Спасибо тебе, батюшка, что не забываешь сиротку. Одна одинёшенька я на белом свете: родителей нет, деток Бог не дал, муж помер… Мне любая забота в радость.

Ага, вот и ответы: детей нет, мужа тоже.

— А вот и не одна ты, — оживился архимандрит. — Братец у тебя есть двоюродный. Пошто не сказывала?

Девушка тут же занервничала:

— Не видимся мы… Далеко живёт. Да и слышала про него дурное: пьёт, к делу не приставлен, пороками одолеваем, жизнь ведёт неправедную. И ещё… батюшка мой покойный его облагодетельствовал, оставил капитал — да такой, что только мечтать можно! Мне, кроме домика да обстановки, ничего не досталось, а ему деньжищ отвалил. Вот и пропивает, наверное, до сих пор. Сказывали мне. Зачем он такой? Да и я ему, поди, без надобности.

— Неужто позавидовала? Негоже. Аль не ведаешь, что капитал на церковь оставлен? — мягко произнёс Афанасий, но я чутко уловил: дедок в гневе. А вот сестра — нет, огрызнулась:

— Думаю, церковь ещё не скоро построят. А если и начнут, то распоряжаться по завещанию деньгами брат будет. А тут возможностей много: купит, например, бревна дороже — ему часть денег назад занесут. Что там в итоге возведут? Да уворует он, точно уворует! Мне ли, дочке прокурора, не знать, как такие дела делаются? — поджала губы Полина. — Там, поди, уже ничего и не осталось от тех денег!

Это она сейчас про откаты говорит? Хм… А ведь я кое-что помню! Точнее, только что всплыло в голове. Капитал на постройку церкви изначально оставили под присмотр маменьки Алексея, и к моменту смерти дядьки она ещё была жива. И точно знаю — лишнего та себе не взяла. А когда и она вскоре отошла, распоряжаться деньгами стал её наследник, то есть этот идиот Алексей Алексеевич, в теле которого я теперь сижу. И в голову ему никакая «схемка» не пришла бы. Ибо туп! Как есть туп!

— Так в тебе гордыня играет! Изветы наводить вздумала? Что ты себе тут придумала? Стоит церковь уже, слыхал я про неё! И брат твой человек набожный и порядочный. В Москве учится будет, стихи пишет — да какие! — загремел голос, как оказалось, вовсе не плюшевого наместника. — Вот скажи, Алексей… пьёшь ли ты горькую? Грешен ли в том?

— Ваше высокопреподобие, пью! — покаянно воскликнул я и рухнул на колени, неистово крестясь. — Каюсь. Раньше пил сильнее, теперь — редко, только по поводу. Ума в голове прибавилось, понял, что жил неправедно. Научи, наставь на путь истинный.

А что делать? Речи у девки дерзкие, обидные, но в чём-то она права: Лёшка ведь и вправду жил без царя в голове. И не уворовал ничего только по своей тупости. Но спасать сестрицу надо, а то ещё чего доброго в монастырь упекут. Интересно, имеет ли архимандрит такое право?..

Моё признание оказалось неожиданным для Афанасия, как и моё появление, в качестве брата, для сестрицы.

— Гм… Хорошо, хорошо! — задумчиво проговорил архимандрит. — Врать не стал — и то похвально. Главное, что понял, как низко ты находишься на пути к Богу. А значит, есть шанс очиститься. Уже за это тебя стоит уважать… Встань, отрок. Малую епитимью на тебя наложу: для покаяния читай акафист Пресвятой Богородице ежедневно в течение недели.

Он перевёл взгляд на сестру.

— Теперь ты, Полина… Не допускаю тебя до причастия до покаяния на две недели. Подумай: наветы к Царству Божьему не приблизят.

И, смягчившись, добавил:

— А сейчас — обними брата. И не ссорьтесь!

Я поспешно встал и, широко скалясь, принял в объятия Полину, которая «радостно» ответила мне тем же. Сценка напомнила встречу Остапа Бендера с братом Колей из «Золотого телёнка». Та же самая неискренняя показушная радость — исключительно для строго духовного чина. Но нам обоим это сейчас было выгодно.

— Идите, дети мои! И да… — поднял руку архимандрит. — Заменяю отлучение от причастия на сто поклонов кажен дён, ежели приедешь погостить на неделю-другую в имение к своему братцу. Примешь гостью, Алексей?

Бля, будто у меня тут выбор есть!

Глава 4

Глава 4

Вид у Полины сделался елейный, будто она только что торт с безе умяла или ночь любви провела. А может, словила какую-то душевную благодать. Но довольная мордочка мигом перестала быть таковой, как только мы вышли от архимандрита и остались наедине, сразу стала хмурой и колючей. Видно было: крепко зла сестрица на Алексея Алексеевича.

— Ну что, Полина Петровна, в гости поедешь? — продолжаю изображать брата Колю. — Карета у меня, хоть и не новая, да неплохая, кони лихие — домчим с ветерком!.. Или тебе отлучение от причастия милее? Дело в том, что я в селе надолго не задержусь: скоро в Москву на учёбу поеду. Так что если хочешь погостить — самое время. Потом уж не до тебя будет.

— Ты мне, Лёшка, не указ, — процедила женщина сквозь зубы. — Самой решать изволю: коли поеду, то по доброй воле, а коли нет — то и силой не затащишь.

— Да ладно тебе, — усмехнулся я. — Словно я за косу тебя тащить к себе собрался…

— Ишь ты, барином себя прозвал! — глаза у неё сузились и уставились на меня, будто два буравчика. — А в делах — сопляк да выскочка.

— А всё ж карета у сопляка есть, а у некоторых — только ножки пешие, — парирую я, не удержавшись от шпильки.

— Так ведь ножками до рая дойти можно, а на карете — и в пропасть въехать не мудрено, — философски изрекла Полина, скрестив руки на груди.

И тут я понял: сестрица моя — отнюдь не простушка, хоть и старается казаться смиренной, да видом неказиста. С такой ухо востро держать надо.

— Да хоть бы и отлучение с позором! Но дело не только в этом, — продолжила Полина. — Отец Афанасий человек очень уважаемый, и его просьба, Лёшка, для меня всё едино что приказ. Придётся ехать в твою глушь… Ох, как не вовремя! Ты все мои планы порушил.

Она бросила на меня недовольный взгляд и заторопилась к выходу из лавры.

— Я-то чем порушил? Спятила, что ли? — возмутился я ей вслед. И не столько обвинениям — известно, бабы дуры: волос длинный, ум короткий, — сколько тому, что меня «Лёшкой» окрестили. Чё за панибратство? Ну ладно, родня, куда денешься… Тогда и я буду её Полькой звать!