– Да, ваше величество, – сказала Уна.

– Хорошо. – Изабель отвернулась от них, и ее трезубая диадема, темным силуэтом вырисовывавшаяся на фоне луны, напоминала рога. – Теперь прочь с глаз моих.

Дверь кареты захлопнулась.

Внутри все было серебряным. Сиденья с плюшевыми подушками, изящная филигрань, вьющаяся, как листья, по потолку, швы на подушке сбоку от Рен, кисточки на драпировках над верхушками окон. Здесь было стерильно, как в операционной.

Уна казалась темной зарубцевавшейся раной в бледном лунном свете. Впервые она выглядела неуместной и совершенно потерянной в парадном мундире.

– Мы можем поговорить?

Рен отвернулась, чтобы спрятать первые горячие слезы, потекшие по щекам.

– Мне нечего тебе сказать. Хотя теперь, когда королева сделала меня пленницей, ты можешь делать все что захочешь.

– Чего еще ты от меня ожидала? – Отчаяние сквозило в голосе Уны. – У меня связаны руки.

– У тебя связаны руки? Ты думаешь, это подходящее оправдание?

– Ладно. Обвиняй меня в трусости, если хочешь, но я не позволю Кавендишу уйти, не представ перед судом. Учитывая, кому ты предана, у меня нет другого выбора, кроме как обращаться с тобой как с пленницей.

– Ты обвиняешь меня в предательстве? – Рен не смогла сдержать язвительность в голосе. – Все, что я сделала, было ради спасения Дану.

– Я обвиняю тебя в братании с врагом.

– Ты ничего не знаешь…

– Рен, ты думаешь, я глупая? – Уна сжала руки в кулаки. – Он сдался, солгал ради тебя, ты держала в руках весрианский нож, а на твоих плечах лежал его пиджак.

– К чему ты клонишь?

– Что ты не смотришь на вещи объективно. Ты не можешь ясно думать. Я видела, как тебе было тяжело сдать его. Я видела, как ты смотрела на него в бальном зале.