Но смех не затихал. И был неуместен сейчас.
Кто-то из них – стоявших позади – наконец сдавленно хрюкнул. И больше не выдержав, Маришка обернулась.
Володя и Александр – завсегдатаи учительской комнаты наказаний, прячась за девчачьими спинами, по очереди и наотмашь лупили ладонями по козырьку старенького кепи малыша Луки. Оно съезжало ему на лицо, когда он всё пытался его поправить и увернуться, но ничего не получалось – остальные младшегодки, обступив их плотным кольцом, корчились со смеху и не давали отойти. Тяжёлые удары находили Луку со всех сторон. Точно в шахматной партии старшие чередовали ходы: то Володя ударит, то Александр. И лицо мальчика становилось всё краснее и краснее – сомнений не оставалось: он вот-вот разревётся.
Настя тоже оглянулась, заметив, куда смотрит Маришка. И тут же вцепилась взглядом в Александрово лицо, обычно какое-то по-барски холёное и красивое, сейчас – перекошенное беззвучным хохотом.
Скривившись, Маришка поспешила отвернуться. А вот подружке цирковое представление, похоже, пришлось по нраву. Настя и не пыталась сдержать улыбки, разглядывая, впрочем, скорее
Маришка, сконфуженная, дёрнула подругу за рукав:
«Слушай!» – указала она на учителя одними глазами.
Об имперской милости Яков Николаевич распинался долго. Маришка слышала, как от холода стучат подружкины зубы. Однако весть, завершившая его речь, бесспорно стоила того, чтобы стоять на морозе хоть целый день.
– Это шутка? – Настины светлые брови взлетели вверх.
Маришка не ответила. Она украдкой оглядывала лица остальных. По сиротской толпе бежал гул. Они были взбудоражены.
Новый дом уготовил приютским дортуары на троих. Удивительная роскошь против бараков с койками – женского и мужского, – где им приходилось спать прежде.
И весть эта была… неожиданной.
И казалось, ничто не было способно разрушить исключительность того момента. Ведь им пожаловали первую на их памяти
– Отчего же не на двоих? – протянул за Маришкиной спиной Володя. – Какие-то непотребства, господин Яков…
И снова россыпь сдавленных смешков.