– Переживай лучше за себя. Это ты здесь один человек на десять тысяч кошек.

И развернулась, чтобы уйти прочь. Тогда Кёко слегка ущипнула себя за бок, чтобы заставить свои зубы разжаться и выпустить наружу слова, ударившиеся о них; слова, которые она не хотела говорить, но сказать которые считала правильным и важным – для них обеих:

– Я хочу извиниться перед тобой, хранительница.

– За что?

Мио снова остановилась. Всем своим видом она стремилась показать, что не желает Кёко слушать, но тело её выдавало: левое ухо развернулось, шея вытянулась. Пользуясь моментом, перед тем как Мио снова одёрнет себя и на сей раз уж точно уйдёт, Кёко склонилась перед ней по пояс и продолжила быстро, пока кто-нибудь из них снова не стал собой и всё не испортил:

– Слышала, как на пиру коты за своих хозяев тосты поднимают, хвастаются не тем, кто сколько кого кормит, а тем, кто как сильно кого любит и ласкает… Тебя твой хозяин тоже, уверена, сильно любил. А ты любила его. До сих пор любишь, раз столько лет носишь его обличье. Он был красивым человеком, а такие красивые лица бывают лишь у очень добрых людей… Я не имела права заговаривать о нём тогда.

– Да, был, – ответила сухо Мио. – И да, не имела.

Она двинулась дальше, больше ничего не сказав, но, по крайней мере, дослушав. Кёко этого было уже достаточно. Тяжесть, ещё после разговора с императрицей опустившаяся на сердце, как вечерние сумерки, наконец-то потеряла в весе и перестала давить. В конце концов, у Кёко была причина затаить обиду на Мио… Но причина для собственной обиды не может быть причиной для того, чтобы обижать в ответ.

– Эй, Мио!

– Что ещё?

Кёко собиралась дать им разойтись и больше никогда не видеться… Но в последний момент, когда та уже тронула рукой круглые двери и между ними разверзся целый коридор, как пропасть, окликнула её опять. Нет-нет, она просила прощения вовсе не для этого! Не для того, чтобы задобрить и спросить то, что спрашивать ей было больше и не у кого. Кёко правда облегчала душу, успокаивала совесть, а не шла на поводу у корыстных побуждений!

Правда ведь то, правда?..

– Что ты имела в виду тогда в лесу, когда сказала, что «Страннику далеко до бакэнэко и нэкомата, вместе взятых»? И откуда ты знаешь, как его зовут?

Кёко как могла придавала своему голосу небрежность. Все усилия прикладывала к тому, чтобы не выдать отчаяния, сводящего её с ума после того инцидента в мастерской. Больше всего она боялась собственноручно вложить в лапы Мио тот крючок, за который её можно будет потом подвесить. И, кажется, именно это Кёко и сделала.