– Хорошо, – промычала Джун-сама. Кажется, и это испытание Кёко прошла успешно. – А что ты в таком случае думаешь теперь о Мио, когда знаешь её историю? Двоих из тех, кого она убила, она даже съела, говорила, что живьём… По-прежнему не хочешь, чтобы я её наказывала?

Кёко ответила не сразу, сначала отложила пудру в тканевом мешочке и сдула её с перчаток:

– Не хочу.

– А если я скажу, что слишком поздно? Но… – Императрица добавила это многозначительное «но» только после того, как заметила, что Кёко слишком сильно сжала пальцы на перчатках – благо, что на безопасных для того креплениях. Иначе бы к её шрамам на ладонях прибавились новые. – Я вовсе не жестока и даже не строга, когда понимаю мотивы поступков. И… пожалуй, моим подданным действительно было о чём беспокоиться. Любое горе – это болото. Ты либо сможешь перейти через него, либо утонешь. Я вот почти утонула.

После этого императрица затихла надолго, и Кёко за это время закончила полировать её перчатки. Смочила фланелевый лоскут в гвоздичном масле, обработала им все острия, отшлифовала другой салфеткой и подняла обе перчатки по очереди к свету, проверяя, не осталось ли царапин и ржавчины или зазубрины какой, портящей весь труд. Убедившись, что работа выполнена, Кёко с молчаливого одобрения императрицы сложила обе перчатки в ларец из черепашьего дерева и задвинула крышку, стараясь при этом не испачкать в масле подушку. Его пряный запах гвоздики царапал изнутри горло, как и те слова, которые Кёко выдохнула в пол, опять склонившись:

– Мне очень жаль вашего котёночка.

Вероятно, ей не следовало этого говорить. Не потому, что можно было без головы остаться за потакание сплетням – будь Когохэйка человеком, избалованной женой сёгуна, так бы и было, – а потому, что только-только разгоревшееся пламя в жёлтых глазах опять угасло. Те сделались прозрачными, стеклянными, как потолок, слившийся воедино с небом, и мягкая линия губ императрицы сломалась.

Она не заплакала. И даже не замолчала ещё на весь следующий час или, не дай Идзанами, на следующие десять лет. В этот раз она справилась со своей печалью, смахнула её ресницами, моргнув, но ненадолго та всё равно взяла своё.

Императрица подняла руки ладонями кверху и сложила их вместе.

– Мой котёночек, – прошептала она над ними, баюкая пустой воздух.

Даже пальцы Джун-сама держала так, будто не хотела ранить длинными белоснежными когтями детскую головку. Спустя несколько мгновений она опомнилась, и руки её, так ни разу не подержавшие живое и дышащее дитя, упали вниз. Затем одну она подняла к шее, уцепилась ею за цепочку с серповидным кулоном-когтем, который, как и думала Кёко, действительно инро оказался: