– Это из-за тебя мононоке перестали жить с людьми?

– Боюсь, ты переоцениваешь моё влияние.

– А когда мононоке всех, что нужно, изгонишь, что тогда будешь делать? Снова станешь ками и вернёшься домой, в Эдзо?

Кёко спрашивала его обо всём подряд и интерес к его персоне проявляла не столько настырный, сколько даже яростный, намного больше, чем он ожидал. Впрочем, она всегда и все ожидания его превосходила. Когда отвечать стало уже невмоготу, да и опасно, тревожно – он не хотел видеть, как она плачет или снова боится, – Странник решил, что ей пора спать, а сам подвинулся ближе к огню.

Чем реже она произносила слово «Эдзо» или «ками», тем было лучше. Чем меньше знала о нём, тем меньше знала о его будущем, а значит, могла не переживать о своём и жить счастливо.

Поэтому он не стал отвечать.

– Ивару… – позвала она опять уже в полудрёме.

– Что ещё?

– Ты когда-нибудь расскажешь мне, за что убил своих последователей? Обещаю, даже тогда я не буду тебя бояться.

То, как она произнесла это, он запомнил на все последующие жизни. Так говорят раненому зверю, что не обидят и хотят помочь. Она будто клялась ему и хотела, чтобы он поклялся в ответ. Ему ничего не оставалось, кроме как сказать:

– Когда-нибудь.

Даже если не собирался эту клятву сдерживать. Какие-либо узы, кроме тех цепей, что уже есть, – не то, что он может себе сейчас позволить, даже если хочет.

Вскоре Кёко и впрямь уснула, но не то чтобы по своей воле. Ложиться на циновку она отказывалась долго, даже когда стемнело, а ворочалась с боку на бок и того дольше. Но вот голова Кёко всё же упала на скомканное одеяло, взбитое вместо подушки, и она провалилась в крепкий сон, обняв обеими руками Кусанаги-но цуруги.

Видимо, молоко всё же подействовало. Несколько капель макового сока, разбавленные в нём, не вязали язык и совсем не чувствовались.

Страннику было стыдно, но только так он мог для них обоих, взвинченных друг другом, спокойствие хотя бы до утра найти… А заодно переговорить с внезапно нагрянувшей гостьей, которой предстояло стать их спутницей и которая, с тех пор как свечерело, сидела в кустах, пряталась там и ворчала об этом. Лишь чудом Кёко её не услышала.

«Вот же обрадуется, когда проснётся», – подумал Странник с усмешкой, подоткнув ей под бок одеяло. Гостья же их села на одном из поваленных брёвен, сверкнула разноцветными глазами, что в ночи тоже напоминали костёр, и принялась вылизывать передние лапы, будто пыталась отмыть их от той черноты, в которую её сами боги макнули и ими, и мордой.

– Разве у тебя есть хвосты? – хмыкнула Мио вместо приветствия, причмокивая. – Я думала, ты теперь такой же, как я. Бесхвостый.