– Какая же это тайна, если то её природа? Всего три искусства оммёдо есть – изгнание, упокоение и уничтожение, – и один из них подходит ей просто и-де-аль-но! Чего тут думать?

– Если продолжит ки пробуждать, такой, какой родилась, станет.

– Так не в этом ли весь смысл? Это моей госпоже и нужно!

– Удивительно… Такая любовь, такая любовь к своей госпоже, а настолько плохо её знаешь, – хмыкнул Странник, и Мио, хотя и была кошкой, окрысилась. – Ты что, правда не понимаешь? Никогда твоя госпожа не пойдёт на такое. Она тебя не для того послала к нам, чтобы ты Кёко воротила, а чтобы приглядывала за ней. Потому что не принадлежит Кёко ни вам, ни вашему миру, как бы кому ни хотелось обратного. Просто представь. – Странник выпустил горький травяной дым в жужжащую летнюю ночь, в пустоту, на другом конце которой спала, свернувшись под его накидкой, Кёко. Странник гладил её по волосам мягким дуновением ветра, а дыханием игрался с дымом, заставляя тот принимать причудливые формы: цветки вистерии, гохэй, надгробия, среди которых он впервые за долгие годы увидел её тогда в Камиуре. – Представь, как она такая возвращается домой. С хвостом, что был отрезан, с глазом, что был ослеплён… И узнаёт, что с ней то содеял человек, которого она считала самым близким. А потом представь, как её за этот хвост подвешивают, ведь сёгун о том прознает рано или поздно. А две семьи оммёдзи из пяти когда-то давно охотились не только на мононоке, но и на ёкаев тоже. Помнишь ли ты это? Я вот помню. В таком случае Кёко и впрямь вторым Странником уготовано стать. Но горькая и одинокая то судьба. Не позволю я случиться с ней такому, нет, ни за что.

И он затушил кисэру, выдохнул последнее облако, почти чёрное на сей раз, удушающее, прямо в Мио, заставив ту поперхнуться и закашляться. Между ними образовалась плотная завеса, но затем рассеялась, и Мио узрела его лицо впритык к своей взъерошенной морде. Странник хотел, чтобы она в упор на него смотрела, когда он скажет это, – только так она могла понять всю серьёзность его намерений и ту силу, которую он вкладывал в свои слова, ибо вот это было настоящее обещание:

– Я и тебя за уши подвешу, если снова болтать лишнее начнёшь и полезешь, куда не просят. Знай своё место, кошка. Знай, что я отрежу тебе голову, если ты снова всё испортишь. Ты поняла меня, хранительница? Ты запомнила, что я тебе сейчас сказал?

Мио издала звук, лишь отдалённо похожий на мяуканье и куда больше – на писк, и кивнула. На дне её жёлтого глаза теперь плескалось что-то матовое, и Странник догадывался, что отныне их всех через Мио кое-кто слышит… Но это его всё равно не остановило. Он должен был убедиться, что их путешествие пройдёт гладко. Даже если уже жалел, что согласился пойти во дворец кошек. Должен был держать Кёко подальше от них, старался же как мог… И всё равно того, кто ему доверял, подвёл!