– А почему именно «Грифон», можно спросить?

Он открыл было рот, но Кара опередила:

– Голова помойного голубя, тело драного кота.

– Кара, блин, – возмутился Грифон и дёрнул головой. Как голубь.

– А я Слэм, – вклинился в разговор здоровяк, тремя чудовищными глотками отправив в себя почти пол-литра пива, – ударник «Вербного потрясения». Кара, что за палочника ты привела?

– Палочника… – задумчиво повторила Кара, – ну да, пусть будет Палочник.

– Будем знакомы, значит. – Слэм с усмешкой протянул мне огромную руку.

Я пожал его лапищу, чувствуя, что мои пальцы вот-вот захрустят. Потом обменялся рукопожатием с Грифоном, его рука оказалась холодной и чуть влажной. Большинство ногтей обводила тёмно-красная каёмочка запёкшейся крови от сорванных заусенцев. Хотя Грифон широко улыбался, показывая желтоватые зубы, мне показалось, что я ему не понравился.

– Ещё в «Бессознательном» играют Курт, он же Серый, и Радуга, – рассказывала Кара, пока мы скидывали куртки в кучу и рассаживались.

– Серый – наш гитарист, вокалист, секс-символ и маскот – фронтмен, в общем. Радуга – вторая гитара, иногда синтезатор. Надеюсь, сегодня они не опоздают.

– Кара, твой мартини с тоником, – раздался глубокий, как море, голос у меня над ухом. Как будто мягкая и мощная волна ударила в бок. Голос пах морской солью и спелой пшеницей.

Подняв голову, я увидел огромный бюст, затянутый в мужскую рубашку, широкие плечи и круглое, как луна, лицо, обрамлённое светлыми косами. Настоящая женщина-викинг. Она неожиданно кротко улыбнулась и протянула Каре бокал. Рукава рубашки были закатаны, поэтому я невольно раcсмотрел руку, державшую бокал: под гладкой бледной кожей и внушительной жировой прослойкой угадывались развитые мышцы. К плечу уходила татуировка, позволяя увидеть под рукавом только золотисто-зелёный рыбий хвост. «Коня на скаку остановит, к победе драккар поведёт» – почему-то промелькнуло у меня в голове.

– Спасибо, Уна. Палочник, это Ундина, вторая владелица «Паучьего подвала».

– А я Палочник, очень приятно. Уютный у вас бар, – осмелел я и сам протянул Уне руку.

Уж не знаю, у кого было крепче рукопожатие: у неё или у Слэма. Но Ундина не внушала чувство угрозы. То ли дело было в мягких чертах светлобрового лица и открытой улыбке, то ли в спокойных движениях, исполненных плавной грации, как у ламантина в своей стихии.

– Очень приятно. Для тебя Рин сделала чёрный тоник с лимоном, мятой и пряностями.

Я поблагодарил, но с некоторым недоверием поглядел на тёмную жидкость в высоком прямом стакане. Пузырьки отчаянно цеплялись за кубики льда, но потом всё же уносились к поверхности, и только некоторым удавалось спрятаться под листочком мяты и не лопнуть.

– Ну что, за рок? – вскинулся Грифон, произнеся слово «рок» так, будто в нём минимум три буквы «к».

– За рок! – хором согласились Кара и Слэм и протянули бокалы к центру стола.

Я чокнулся со всеми, и пришлось пить. Терпкий кисло-сладкий коктейль мне неожиданно понравился. Он был будто «про меня», вместил долгие ночные прогулки в наушниках, холодные вечера на качелях, темноту и тишину балкона, горькие запахи парфюма, которые остаются надолго после ухода людей и смешиваются в какофонию запахов… Как Рин это удалось? Может быть, у неё тоже некая форма синестезии? Или просто научилась чувствовать настроение и характер клиентов за время долгой работы в баре? Я свежим взглядом окинул напитки людей, сидевших со мной за одним столом, и попытался произвести обратную операцию: по содержимому бокалов, подобранному Рин, угадать что-то об их личности. Но отвлёкся на разглядывание Кары, которая через голову стянула толстовку и закинула ногу на ногу, явно чувствуя себя здесь вольготно, не то что на учёбе.

Хлопнула входная дверь, и все головы на секунду повернулись к ней.

– Се-еры-ый! – завопила вдруг Кара, протиснулась мимо меня и быстро протопала к лестнице. Тяжёлые ботинки оставляли рельефные грязные следы. – О, и Радуга с тобой!

В «Паучий подвал» спустились несколько человек: высокий парень в ярко-жёлтой дутой куртке и с модно зачёсанными серебристо-серыми волосами, девушка в жемчужно-розовом, похожая на пухлое облачко, и ещё человек пять разношёрстного народа. Первых двоих у подножия лестницы обняла Кара и указала на наш столик. Пришлось потесниться.

– Курт. Или Серый, – представился сероволосый, не дожидаясь, пока нас познакомит Кара.

Под его яркой курткой оказалась чёрная рубашка с красным галстуком, которая отлично подчёркивала его спортивное телосложение. Глаза у него были такие же серые, как у Кары, почти в тон к явно крашенным волосам. Интересно, его поэтому прозвали Серым? Или это производное от имени? Может, всё-таки настоящее имя – Курт? Я решил, что лучше спросить, чем гадать.

– Не, Курт – это тоже прозвище. В честь Кобейна.

– Потому что… Восходящая рок-звезда? – предположил я.

– Если бы! – рассмеялась Кара. – Я этого раздолбая с детства знаю. Лет в десять он на спор постриг себе карешку под Кобейна и обесцветил. Волосы потом клоками вылезали. И с тех пор он Курт.

– Два месяца ходил весь плешивый, – сообщил Курт-Серый заговорщицким полушёпотом.

Кажется, это последний раз, когда я слышал, чтобы он говорил тихо.

– А ты, я так понимаю, Радуга. Я Палочник.

– Как ми-и-ило! – протянула Радуга, снимая светло-розовую шапочку с помпоном.

И как только она не запачкала свой светлый наряд в грязе-снежном мартовском месиве. Под шапочкой оказалось облако золотисто-персиковых волос, а под курткой – весёленький и легкомысленный полосатый свитер. Пока что я представить не мог, как эти четверо будут смотреться на сцене!

– Вижу, ты уже приняла свою микстуру от боязни сцены, – Радуга кивнула на напиток Кары, – а Грифон уже превысил литраж… Ну что, пойдём готовиться?

– Ещё звук настраивать, – заметил Серый, – ладно, Палочник, ты пока отдыхай, скоро увидишь нас в блеске славы!

– Ну да… Ты пока тут… – поспешно согласилась Кара. – Ничего?

– Всё в порядке, – заверил я. Хотя знал, что без знакомых буду чувствовать себя не в своей тарелке.

Посетители всё прибывали. Никакой афиши о выступлении «Депрессивного бессознательного» я не заметил, но люди явно знали, на что шли. Наверное, из анонсов в соцсетях. К Слэму подсели трое: красивая молодая женщина с длинными чёрными волосами, обвешанная бусами и браслетами, как новогодняя ёлка; кудрявый смуглый паренёк, который ни секунды не мог усидеть неподвижно и говорил быстро и сбивчиво; и меланхоличный молодой человек в джинсовой куртке с нашивками и с волосами, свалянными в разноцветные дреды. Видимо, остальные члены его группы (как там она называлась… «Потряси вербу»?). Между ними сразу же завязался оживлённый разговор.

Я заскучал и продолжил рассматривать интерьер бара (клеёнки с рисунком паутины, проволочные и пластмассовые паучки на полках, страницы из энциклопедии с пауками, приколотые кнопками к стенам), изредка вылавливал взглядом Кару или Курта, суетящихся на сцене и около неё. Усталость прошедших ночей плавно навалилась на плечи, заставив откинуться на высокую спинку дивана. Тут же мой затылок наткнулся на что-то маленькое и твёрдое. Я с удивлением повернул голову и увидел грязно-белую вещицу, свисавшую до самой спинки дивана на толстой нитке. Взял её в руки, вгляделся… И с удивлением понял, что сжимаю в пальцах маленький позвонок. «Кошачий, наверное, или кроличий», – машинально подумал я, прикинув размер. И только потом удивился: кто и зачем подвесил позвонок к потолку бара?! Проследив взглядом за цветастой ниткой, я чуть не уронил стакан.

Как высокий человек, я редко поднимаю голову вверх и рассматриваю потолки, если нет непосредственной угрозы удариться головой о притолоку. И, похоже, зря, потому что изучение «Паучьего подвала» следовало начинать именно с потолка. Он оказался заметно выше, чем я представлял, и оставался в тени, так как основное освещение располагалось на стенах и балках примерно на метр ниже его. Похоже, именно поэтому не бросалась в глаза чудовищная конструкция из ниток, пряжи, шнурков, верёвок и проводов, формировавших причудливые многослойные переплетения. Эта «паутина» не имела чётких границ, забрасывая отдельные отростки во все уголки потолка. О симметрии тоже говорить не приходилось, но прослеживалась некая внутренняя ритмика: равномерно встречались небольшие оплетённые обручи с более-менее правильным концентрическим узором нитей внутри. Правда, далеко не всегда обручи имели правильную круглую форму.

И, разумеется, особые акценты создавали вещицы, вплетённые в сеть. Многие из них были неподвижно закреплены, некоторые свисали, а отдельные почти касались голов посетителей, как позвонок на нашем диване. При беглом рассмотрении я успел заметить кучу бусин всех цветов и размеров, ракушку, наушники, чайный пакетик, презерватив, точилку для карандашей… И ощерившуюся осколками «розочку» из бутылки. Последняя, к счастью, достаточно далеко от меня.

– А это… Что за херня? – потрясённо спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Несмотря на шум в баре (людей к этому моменту стало ещё больше), меня услышал Слэм.

– Сам ты херня! – Он толкнул меня в плечо, чем привёл в чувство, но чуть не спихнул с дивана. – Палочник, ты чё? Это ж Ловец!

Сказал как о чём-то само собой разумеющемся. Как будто в ЛЮБОМ баре половину потолка занимает хтонический ком из десятков километров ниток, да ещё и с вплетённой в него барахолкой!