Я подумал о Сером и нашёл в щели пола струну. Потом подумал о Радуге и нашёл под матрасом резинку для волос. Подумал о Грифоне и увидел язычок от жестяной банки. Хотя, возможно, я путаю причину и следствие: они стали очень близки, замкнулись в кольцо.
– Когда говорят о теории струн, все почему-то представляют длинные прямые струны, как в арфе. Но они на самом деле замкнутые.
Я вплёл в Ловец пустую куколку бабочки.
– И липкие. Я читала.
Кара подвесила к Ловцу валявшийся под окном жёлудь. Потом принялась заплетать свои алые пряди в тугие мелкие косички. Мне не хотелось их отрезать, но она настойчиво протягивала мне ножницы.
– Только не их…
– Волосы не зубы. Отрастут.
Диалог обрывался, не успев начаться, зато мусор, который в обычной ситуации рассыпался бы от одного прикосновения, послушно сплетался в крепкие сети, узлы, кружева. От свитера ничего не осталось. Носки мы порезали на тонкие ленты, бретельки от лифчика хорошо показали себя в скреплении ловецких колец. Наши пальцы плясали без устали, будто в трансе.
– Если стихи рождаются из сора, то любовь тогда из чего, стесняюсь спросить?
– Из искры. Как и музыка, как любая история.
– Я думал, ты скажешь «из говна и палок».
– Иногда искра – это говно и палки.
Иногда это вовремя поданная ручка или бутылка воды, вовремя разрядившиеся наушники. Иногда это улыбка или её отсутствие. Иногда это несмешная шутка. Закольцованные струнки мгновений слипаются в минуты, минуты стекают по нашим телам каплями пота.
Тепло. Хотя большая часть нашей одежды уже перекочевала в Ловец, разделённая на тонкие волокна и связанная вновь для увеличения длины. Масса увеличивается, искажая время. Чем больше вплетаешь, тем больше ещё можно вплести: время идёт вперёд, но почему-то будущее удлиняется.
Мы вплетаем в Ловец упругие, хрустящие, салатовые солнечные лучи, пробивающиеся в окно сквозь цветущие ветви. Мы вплетаем в Ловец звенящую, нежно раскалённую проволоку наших взглядов.
Я поднимаю Кару на руки, чтобы она дотянулась до потолка и вбила в него погнутые гвозди с помощью осколка кирпича. На импровизированные крючки она цепляет кольца Ловца, и его талисманы свешиваются вниз, словно плоды райского сада. Так я ношу её по всему домику, и комнаты всё не кончаются, как в огромном особняке. Ноги подгибаются от усталости, ноют руки. Зато я утыкаюсь лицом в её мягкий плоский живот, тепло и мускусный запах кожи заводят до дрожи.
– Палочник, не отвлекайся!
Кара смеётся. На секунду перестаю зализывать и мягко кусать её, чтобы ответить серьёзным голосом:
– Я максимально сконцентрирован.
Вплетаем день, ночь и снова день. Есть хочется. А ведь пока мы сюда добирались, я был уверен, что больше не захочу ничего и никогда. Этот голод тоже пойдёт в Ловец. И обессиленный безмятежный сон, разрушающий ощущение времени. Мы вплетаемся в Ловец сами: наши мысли, чувства и воспоминания. Сплетаемся телами: снова, снова и снова. Получается совершенно и нелепо. Как и всё живое.
Я проснулся от жары: на спину светило солнце, спереди всем телом прижималась Кара, с которой мы переплелись руками и ногами. На несколько секунд залип взглядом на пылинки, клубящиеся в солнечном луче, потом посмотрел на потолок и вздрогнул. Неужели это
– Кара, ты как? – Я легонько потряс её за плечо.
– М-м-м… – простонала она, потягиваясь и хрустя шеей. – Пить очень хочется.
– Надеюсь, ребята принесли воды. И пожевать чего-нибудь, – ответил я. И только потом осознал, что именно сказал.
– Ну, гитару же притащили.
Через секунду у неё на лице тоже отразилось осознание.
– Откуда мы это знаем? – спросил я без особой надежды на объяснение.
– Наверно, оттуда же, откуда они узнали, где нас искать.
– Минут через десять подойдут. Одеться бы…
Я бросил взгляд на кожаные куртки: единственные предметы одежды, не порезанные на ленты. И то лишь потому, что нож их не брал.
– Да пофиг, – произнесли мы одновременно.
Пару минут посидели молча. Я чувствовал себя усталым, но не измождённым, как до создания Нового Ловца.
– Красиво вышло, – она кивнула на потолок, – даже сейчас чувствуется, что место сильное. Хотя пространственных аномалий пока нет: всё те же пятнадцать квадратов, или сколько тут наберётся.
– Это только начало. Откроем какое-нибудь заведение, соберётся куча единомышленников, вот тогда энергия будет через край хлестать. – Мечтательная улыбка расплылась по лицу помимо моей воли.
– Вот все думают, что у них всё только начинается. Что всё будет радужно и навсегда. Рин и Уна наверняка так же считали.
– Да нет, я иллюзий не строю.
– Тогда пообещай кое-что. – Кара нахмурила густые брови, формулируя свою просьбу.
– Ну?
– Мы не будем строить хорошую мину при плохой игре. Если что-то пойдёт не так, будем разбираться. Обратимся к друзьям за помощью. Всё-таки тут не только наши жизни замешаны.
– Хорошо, – кивнул я, – тогда и ты пообещай: плевать, что мы тут откроем – кафе, репетиционную базу, магазин какой-нибудь, да хоть мышиный цирк, – это не будет связано с алкоголем и криминалом.
– Душнила.
– Я серьёзно. Сейчас, конечно, время такое, что постоянно хочется нажраться. Но мы со всем справимся и не свихнёмся, только если будем трезво встречать трудности. В адекватном состоянии.
– Где адекватность, а где мы… Но я поняла тебя. Обещаю.
– Они пришли.
Мы вышли из хижины, держась за руки и часто моргая от утреннего света. Они стояли рядком на ухабистой грунтовой дороге: «Депрессивное бессознательное» в полном составе, три четверти от «Вербного потрясения», Уна и Рин, а также Док (судя по его растерянному виду, он и сам не особо понимал, как и зачем сюда попал).
Серый, как обычно, держался с естественной уверенной грацией и приветливо улыбался, демонстрируя недавно отколотый зуб. Под глазом белел шрам в форме полумесяца. У серебристых волос отросли корни, но не полностью русые: в них теперь проскальзывала настоящая седина. Разумеется, эти изъяны тут же стали его фишками, наверняка они только повысят популярность Курта среди фанаток. На первый взгляд можно было сказать, что он повзрослел. А на второй – что ничуть не изменился. За плечами у солиста «Бессознательного» висела гитара в чехле.
Радуга снова была во всеоружии: агрессивно-розовые кроссовки на широкой платформе, одежда одновременно наивная и вызывающая, макияж в неоново-пастельных тонах и, конечно, облако персиковых волос. Она улыбалась так безоблачно, будто ничего плохого не происходило с ней никогда в жизни и просто не могло случиться. Радуга была готова обрушить торнадо любви на весь окружающий мир… Но также свернуть шею любому, кто попытался бы её обидеть.
Верба выглядела виноватой: когда мы встретились взглядами, её гордое лицо выдало смешную смущённую гримасу, означавшую что-то вроде «такие дела». Я постарался прогнать воспоминание о том, как она пыталась воткнуть в меня перьевую ручку. Внезапно Верба вскинула руку и что-то мне бросила. Я рефлекторно поймал продолговатый предмет – это оказались соединённые канцелярскими резинками барабанные палочки.
– Что это значит?
– Что ты новый ударник «Вербного потрясения». Хотя мы решили переименоваться. Будут варианты нового названия – предлагай.
– Но я же в жизни не играл…
– Вот и повод научиться.
На споры сил не нашлось, да и в глубине души я чувствовал, что так будет правильно. На руку Вербы опирался Грифон. Он выглядел… получше. Нездоровая бледность и круги вокруг глаз ещё не ушли с его треугольного лица, но, по крайней мере, он больше не был похож на линялый носок, пожёванный собакой. Да, очевидно, что Грифону уже лучше. В свободной руке он держал свою любимую бас-гитару, которую всегда либо не слышно, либо слышно невпопад.
Некрюк, как обычно, не мог устоять на месте: постукивал по земле мыском кроссовки, вертел головой, иногда приоткрывал рот, словно собираясь что-то сказать. То и дело он начинал накручивать на палец тонкие косички, попадавшиеся в причёске Вербы, и тогда вплетённые в них вещицы тихонько бренчали. Солистка «Потрясения» относилась к его выходкам с терпеливостью старшей сестры.
Скоро он сможет и Логику дёргать за дреды: его волосы уже немного отросли и, разумеется, уже были выкрашены в дикие цвета. Зато часть пирсинга (особо тяжёлые кольца и штанги) исчезли с лица, и в местах сильных повреждений кожа была заклеена пластырями. Думаю, под ними скрывались аккуратные косметические швы.
Рин и Уна стояли чуть в стороне – бок о бок, рука в руке. Уна снова выглядела здоровой и сильной женщиной, прямо кровь с молоком. Но на предплечьях белели кусочки самоклеящегося бинта, должно быть, от недавно снятых внутривенных катетеров. В могучей руке она сжимала большой пакет, в котором угадывались бутылки воды и свёртки с едой. Я почувствовал запах приправ и выпечки даже сквозь несколько слоёв полиэтилена. Да уж, с Уной не пропадёшь! Но это не значит, что её саму не нужно беречь.
Рин выглядела даже более виноватой, чем Верба. Она избегала смотреть на меня да и на остальную компанию, пока подруга легонько не толкнула её локтем в бок. Тогда она встретила мой взгляд. С Рин мне многое предстояло обсудить, чтобы учесть её ошибки и не допустить повторения катастрофы… Но пока я ограничился пожатием плеч и гримасой «такие дела». Она усмехнулась и прищурилась на солнце, подняв голову. Лицо, густо усеянное веснушками, сияло, как золотая монета.