Она была чудовищной грёзой сошедшей с ума нейросети. Манифестацией финального слоя безумия, воплощением всех известных и ещё не открытых фобий. Она была одновременно всем и ничем, бесконечной вереницей собственных копий. И она поглотила нас без остатка, до последнего кванта.
В конце было пламя.
Глава 16 Из какого сора…
Глава 16
Из какого сора…
Хитин таракана хрустит под моей ладонью, мой хребет переламывается под ударом тараканьей лапки, чья хитиновая спина ломается под моей рукой, пока мой позвоночник… На моих когтях кровь и гемолимфа. Топорщу усы. Хозяйки ругаются из-за моего трупа. По моим щекам текут слёзы: любимая кошка только что умерла.
…Из океанской толщи поднимается Ундина. Её тело бочкообразное, хвост лопатой, на морде густые жёсткие усы. Ундина-ламантина. Там, где подводный мрак соприкасается с мраком ночи, она встречается с птицей-Сирин. Ундина и Сирин своей дружбой зажигают искру. Так появились первые звёзды. Так появился первый смех, первые слёзы и ещё десять тысяч вещей.
Этот огонь нельзя потушить, можно только сжечь. Мы сожгли этот огонь, но от нового огня стало ещё жарче, поэтому его мы тоже сожгли. И тот сожгли. И следующий.
Мы хотели выплыть из огня, но уткнулись в дно. Мы развернулись и поплыли в противоположную сторону, но дно было везде, как скорлупа у ореха, мы стучали в него, и в ответ нам стучали. Может быть, мы и сами дно?
Тон Шепарда – это звук, образуемый наложением волн, частоты которых кратны друг другу. Такой звукоряд создаёт иллюзию бесконечно понижающегося тона, а на самом деле его высота не меняется. Кажется, у меня «жизнь Шепарда»: она не меняется, но кажется, будто становится хуже, хуже, хуже-хуже-хуже…
Руки в цепях онемели. Цепи в руках онемели. Это моя кара? Где моя Кара?
Нити, что связывали меня с сотнями чужих душ, истлели, но я успел почувствовать их муки: у кого-то ещё терпимо, у кого-то – совсем… Но они пока живы. Они хотя бы живы.
Да, да, да, да.
Да, да, да, да.
Тяжко…
Я разлепил веки с таким трудом, будто накануне умывался суперклеем, и почувствовал одновременно облегчение и отвращение. Облегчение столь сильное, что защемило в груди: я пока даже не понял, что конкретно произошло, но в голове билось ликующее слово «ПОЛУЧИЛОСЬ!». Отвращение я чувствовал сразу ко всему. К себе: лениво текущим, беспорядочным мыслям, тяжеленному телу, что до боли вдавилось в землю, своей грязной одежде, поступкам и воспоминаниям. К окружающему: запаху перепревших листьев и бензина, холодному моросящему дождю. Тяжко.
Кто-то рядом протяжно вздохнул. Выругался.
– Кара?.. – спросил я шёпотом (только на него хватило сил).
– Ну, – угрюмо ответили мне.
Стиснув от напряжения зубы, я повернул к ней свою свинцовую голову. Мы оба лежали в позе морской звезды на сыром потрескавшемся бетоне среди горок промокшего пепла. Пятиэтажные дома-коробки нависали с трёх сторон. Сверху – неопределённого цвета небо.
– Всё?
– Ну.
Наши руки всё ещё были связаны цепочкой с двумя карабинами, моя правая, её левая. Кисти пугающе распухли, приобрели синюшный оттенок. Рука в цепи вообще не чувствовалась, да и вторая была как чужая, поэтому с карабинами я мучился целую вечность. Когда наконец расстегнул (сначала свой, потом Карин), попробовал пошевелить пальцами и почувствовал тысячу уколов, словно сунул кисть в муравейник.
– А-ай… – Даже стонать было влом.
– Ай-ай, – вторила мне Кара, – ну и на хера?
– А что, лежать помирать тут?
Ответом мне послужило очередное пассивно-агрессивное «ну».
– Кроме шуток, мы ведь и правда не выживем, – прошептала она.
Я хотел спросить почему, но и сам начал припоминать: когда сгорел бар «Логово», связанные с ним люди погибли, наложили на себя руки, впали в кому или сошли с ума. Всё, от чего мы пытались избавиться, переложив на Ловец, после злокачественного перерождения вернулось в стократном размере.
– Ну и хер бы с ним, – пробормотал я и закрыл глаза.
Спа-а-ать. Поскорее бы вернуться в небытие и уже не выныривать.
– А… Шпала? И мама твоя?.. – через время спросила Кара.
– Они тоже? – Я почувствовал холодок, и вызван он был не стылым бетоном или моросью.
– Много кто ещё… «Депрессивное», «Вербное», Уна, Рин – вообще без шансов. Ещё с полсотни могут и выжить, но вряд ли оправятся.
Преодолевая головокружение, я опёрся на локоть, потом сел по-турецки, сутулясь и поддерживая себя руками.
– Я тоже почувствовал. Пока мы были в той… Галлюцинации. А делать-то что?
– Есть одна идея, – ответила Кара, – только тяжко очень будет. И не факт, что получится.
Мысли перекатывались нехотя, как бильярдные шары в замедленной съёмке, и никак не попадали в лунки. Пока я формулировал следующее предложение, в наш мирок, до краёв полный усталой муки, ворвался Док.
– Пал! Кара! Господи, я вас еле нашёл! «Скорая» уже едет. У вас же получилось?! Получилось, да?
Мы воззрились на него, как на инопланетянина, говорившего на птичьем языке.
– Все нитки вдруг истлели, как в ускоренной перемотке, только кучи пепла остались. У меня в глазах зарябило: улицы словно перестроились, выправились, где-то дома новые появились, где-то исчезли. По картам посмотрел: теперь всё как в навигаторе, – его глаза лихорадочно блестели, но Док со знанием дела посмотрел наши с Карой зрачки, измерил пульс, – врачей вызвал сразу.
– Где мы… Конкретно?
– На месте бара. Тут теперь большой пустырь. Смотрите, все тут, – он обвёл бетонное поле широким жестом, и мы увидели среди куч пепла несколько вяло шевелящихся тел, – на прилегающих переулках тоже людей много. Никто не ранен, но они в шоке.
– Мама? – перебил его я.
Воодушевление на лице Дока поблекло.
– Дея жива. Но она пока не очнулась. Как и ещё несколько человек, среди них высокая девочка-подросток. Наверно, твоя сестра, Кара.
– О нет… – Кара с силой потрясла головой, встала на ноги.
– Вы знаете, что с ними?
– Док, пожалуйста, убедите врачей, что я и Пал в норме. Нельзя, чтобы нас сейчас закрыли в больнице. Нам с Палочником нужно кое-что сделать.
– Неужели ты и вправду хочешь, чтобы мы… – Одна мысль о том,
– Ради себя я бы не стала. Но
– Так, так, так, все искры, фейерверки и блуждающие огоньки только после оксигенотерапии и глюкозы внутривенно! – Док кинул на землю куртку и попытался снова усадить Кару. Она стала отбиваться – откуда только силы взялись.
– Нет-нет, Док, она права, – нехотя признал я, – пожалуйста, присмотри за мамой. А за нас не волнуйся.
– Да, и за Шпалой! Разговаривай с ними, попытайся согреть, даже если кажется, что они не слышат. И ещё здесь должна быть девушка… Радуга… – Кара прошла несколько шагов, придерживаясь за низкий обломок стены.
Я тоже огляделся с высоты своего роста и почти сразу нашёл Радугу. Она лежала возле неестественно выгнувшейся Вербы и Некрюка, свернувшегося в позе эмбриона.
– Вот Радуга, с персиковыми волосами. Надо спешить, – нехотя произнёс я.
Док, который своими глазами видел, как после нашего вторжения истлел чудовищный Ловец, решил вновь довериться нам с Карой. Мы заковыляли к тому месту, где когда-то был выход из «Паучьего подвала», и, уже выйдя в переулок, услышали приближающиеся сирены «Скорой». Интересно, как Док будет объяснять, что здесь произошло…
Бросив последний взгляд на пустырь, я увидел, как он кладёт маму на свою куртку, заботливо склоняется над ней, слушает сердцебиение. Его губы беззвучно шевелились. Я больше не чувствовал ничего похожего на ревность или подозрительность. Душу грело осознание, что мама в надёжных руках. Орхидея… Это ж надо такое выдумать!
– Что ты имеешь в виду под «зажечь новую искру»? – спросил я у Кары. – Создать свой Ловец?
– Угу. – Она мрачно ковыляла вперёд, похоже, в сторону автобусной остановки.
– Навскидку вижу штук десять минусов в твоём плане. Во-первых, ты хоть в общих чертах представляешь, как это делается? Во-вторых, я с каждым шагом всё больше хочу сдохнуть, мы и самолётик бумажный сложить не в состоянии, не то что какую-то мистическую хтонь. В-третьих, что, если у нас получится чудище похлеще, чем у Рин с Уной?
– Будешь нагнетать, я точно…
Кара споткнулась и растянулась на потрескавшемся асфальте. Слабо пошевелив руками, она оставила попытки встать.
– Искра так искра, – процедил я, поднимая её и взваливая на закорки.
Сотня шагов, ещё десяток, ещё один. Не знаю, как некоторые умудряются годами жить в таком состоянии. Будь у меня тяжёлая депрессия – просто лежал бы плашмя, пока не разложусь на плесень и липовый мёд. Что толкает людей вперёд? Привычка, долг, стыд, тревога? Любовь?..
– Знаешь это состояние, когда открываешь глаза утром уже уставшим? Когда даже вымыть голову или почистить зубы – невероятно трудная задача, не говоря уж о выходе из дома? – Кара будто прочитала мои мысли.
– Сам не испытывал. В смысле, до сегодняшнего дня. Но это же лечится, да?
– Боюсь, не в нашем случае.
Скамейка на остановке была занята, поэтому мы с Карой, не обращая внимания на неприязненные взгляды прохожих, сели прямо на асфальт, привалившись спиной к спине.
– А я-то, дурак, думал, победить метавселенскую сущность – самое сложное, что придётся сделать в жизни. – Я невесело усмехнулся.