– Хочешь сказать, это ты настоящий Грифон? – переспросила Кара. – Ведёшь себя не как перепуганный узник, жаждущий спасения.

Парень на стене, кем бы он ни был на самом деле, наконец поднял глаза, которыми до этого тупо сверлил бас-гитару.

– Страха во мне давно не осталось, – ровным голосом ответил он.

Я едва подавил рвотный рефлекс. Глаза Грифона были грязно-белые и какие-то рыхлые, будто залитые прокисшей сметаной. Жёлто-чёрный гной слепил ресницы в уголках глаз.

– Во мне ничего уже нет. Я не хочу спасаться. Может, частично вы правы – я так долго здесь варился, что уже стал больше симулякром, чем человеком. Об опасности, которую вы выпустили в мир, я предупредил, так что идите куда шли. Мне только немного обидно, что меня забыли, не дождавшись даже, пока сдохну.

Кара сделала шаг вперёд. Я выставил руку, чтобы остановить её:

– Если это и правда ты, мы тебя вытащим.

– Попросишь рассказать что-нибудь, что могу знать только я? – предположил он, слабо ухмыльнувшись.

– Считаю, что басиста более надёжно проверять бас-гитарой.

Кара подошла к нему ещё ближе и наклонилась, чтобы вытащить шприц из ноги. Я заметил, что секатор она всё ещё держит наготове, широко раскрытым.

– По крайней мере, воняешь ты, как Грифон. Дезодорант бы не помешал.

Я понял её намёк и потихоньку стал расстёгивать рюкзак, где лежал баллончик.

– Раз уж ты так врос в Ловец, не проводишь нас к центру? – спросила Кара, освобождая вторую ногу.

– У-у-у, нет, лучше тут полежу. Я ощущаю, какая там срань. Чем бы меня ни напаивали, страшно. Вам тоже нет смысла туда соваться.

– Какая именно срань? – Освободив одну руку, Кара быстро отошла назад.

– Говорю ж, не знаю. Большая. Страшная. Тяжёлая, так что все петли натягивает. Как бы в конце спирали всё изгибается, как у чёрной дыры, а потом уи-и-и! – Он завращал слепыми глазами. – Уходит в отрыв. На самом деле концу необязательно походить на начало, но вы же так придумали. Почему-то все так думают. Поэтому в центре то и есть: светомузыка, бухло и оно.

– Что «оно»? – терпеливо выпытывала Кара.

– Ну это самое. – Грифон скорчил рожу, нечто среднее между ахегао и гримасой висельника: глаза выпучены, распухший язык свисает на сторону, верхняя губа топорщится, обнажая кривые жёлтые зубы, как у ошалевшей от злости кошки. Я с трудом удержался, чтобы не поджечь его в тот же миг.

– Не выделывайся. Как туда дойти?

– Тугой узел-то легко найдётся. Но самые важные сокровища Ловца в другой слой бытия свисают. Финальный слой безумия. Им там привольнее. Как яйца, чтобы не перегрелись.

– Мастер художественных аналогий. Слезай уже.

Несколько секунд Грифон бессильно висел на одном шприце, вместо того чтобы высвободить вторую руку. Потом игла просто сломалась под его весом, и он мешком рухнул на участок ровного пола. Я услышал отвратительный мягкий звук от игл тех шприцов, которые глубже вошли в его плоть. Ещё какое-то время он полежал на полу, как марионетка с оборванными нитями.

– Кара как всегда… Добрячка, но о себе не забывает, – хмыкнул Грифон и стал шарить руками, ища гитару.

– Что играть?

– А какие из наших песен ты помнишь?

– Все.

– Ну тогда сыграй ту же, что перед нашим первым разом.

Подобие мечтательной улыбки мелькнуло на его обезображенном лице. Грифон неуверенно подёргал струны, постепенно нащупал какой-то ритм.

– Так бы и самый тупой симулякр смог. Не убедил.

– С-с-ска, – прошипел Грифон и вдарил по струнам так, что ближайшие нити Ловца отозвались гулом. Его распухшие бледные пальцы всё ускорялись, несмотря на иглы, торчавшие из суставов. Рваная мелодия хорошо бы вписалась на школьной дискотеке в аду.

– Жги! – выкрикнула Кара.

И я прыснул из баллончика прямо в симулякр, в ту же секунду запалив зажигалку. Когда короткая огненная струя достигла его, он бросил гитару и издал душераздирающий вопль. Я пятился, прикрывая собой Кару и стреляя короткими «залпами», чтобы баллончик не взорвался. Симулякр, продолжая реветь монотонным высоким голосом, пополз за мной. Шприцы, воткнутые в его тело, начали плавиться, а вместе с ними плавился и он сам, и вскоре лицо с белыми глазами и распухшими губами превратилось в сплошное месиво. Неуклюжими руками он вырывал шприцы и кидал в нас, на удивление хорошо целясь. Но я заслонил лицо рукой, и, к счастью, ни одна игла не смогла пробить рукав плотной куртки, а живот и грудь защитил рюкзак.

Нити вокруг симулякра уже вовсю горели, и он замедлялся, истаивая, как вонючая уродливая свеча. Кара дёрнула за короткую цепь, соединявшую наши руки. Я едва не выронил раскалившуюся зажигалку, развернулся и тоже бросился бежать.

Мы пробежали по основному коридору до развилки с двумя одинаковыми на вид путями, и остановились там, чтобы отдышаться, а заодно решить, куда идти.

– Почему ты так долго медлила? Неужели поверила в его байку? – гневно спросил я, стыдясь признаться, что и сам на какую-то секунду повёлся.

– Нет. Хотела выпытать побольше.

– И как, стоило оно того?

– Думаю, да. В центре нас ждёт что-то «тяжёлое», так что лучше выбирать те пути, которые идут вниз. Также Ловец имеет структуру спирали, как и настоящие Ловцы снов. До сих пор мы постоянно слегка заворачивали направо, и меня это напрягало. Но теперь ясно, что так и надо. Начало и конец похожи… Возможно, в центре будет что-то, похожее на бар, по крайней мере метафорически.

Мы выбрали правый путь, который под едва заметным углом шёл вниз.

– А когда ты… ну… окончательно убедилась, что это не настоящий Грифон?

– Чтобы Грифон, да помнил партии из всех песен? А потом так наяривал? Да он и зрячий, и неужранный хуже играет, не в обиду ему будет сказано. И наконец, настоящий Грифон был в такие дрова перед нашим первым разом, что наутро едва вспомнил тот факт, что мы вообще переспали. Не говоря уж о песне. А вот Ловец всё видел и запомнил.

– Но получилось у него натурально, скажи!

Не успела она ответить, как часть низкого потолка отделилась и рухнула на нас. Чьи-то тонкие, твёрдые конечности колотили меня с клацаньем механической куклы. Нервы мои были на пределе, так что я рефлекторно взмахнул ножом и, по ощущениям, будто отсёк палку. Или ногу манекена.

Не издав ни звука, странная тварь отскочила от нас на пару метров, но тут же снова бросилась в атаку. Очертания у неё были антропоморфные, но конечности были слишком длинные и имели лишние суставы. Передвигалось оно на четвереньках, растопырив локти и колени, по полу, стенам и потолку с одинаковой лёгкостью. Голова болталась внизу на дистрофичной шее, как нечто лишнее.

Когда симулякр вновь приблизился, я узнал острые уши и с ужасом увидел в застывшем пластиковом лице свои черты.

– Цвёльф, ты…

Молниеносным движением он выхватил у меня нож, увернулся от удара кулаком и повернулся к Каре. Цепь не давала ей отбежать. Сунув пародию на моё лицо прямо ей под нос, симулякр как бы в полуобъятии занёс нож у неё за спиной. Стоило ей помедлить от удивления лишь долю секунды…

Кара не медлила. Она вонзила раскрытый секатор прямо в застывшие кукольные глаза твари. Длинная лапа за её спиной конвульсивно вытянулась, затем начала беспорядочно сгибаться во всех сочленениях. Лезвие всё ещё могло задеть её, но Кара ловко поднырнула под симулякр, вырвав секатор, и несколько раз с силой ткнула затянутое в куртку брюхо. Цвёльф-Я-Паук-Манекен перевернулся на спину (впрочем, его брюшная и спинная стороны ничем не различались) и слабо подёргивался. Внутри что-то дребезжало и потрескивало. Из дыр в куртке вылезли пружины, как из старого матраса.

– Обруби ему и остальные лапки на всякий случай, – посоветовала Кара, осев на пол от пережитого шока.

Я последовал её совету, избегая смотреть на нарисованное лицо симулякра.

– Тебя вообще не смутило, что он так на меня похож? – рискнул спросить я.

– Во-первых, не очень-то и похож. Во-вторых… Ну вот такая вот я: добрячка, но о себе не забываю.

Мы продолжили путь по бесконечной спирали. Иногда логика Кары нас подводила, точнее, это Ловец отказывался ей соответствовать. Путь, который вроде как вёл вниз, начинал резко изгибаться кверху, разворачивался на сто восемьдесят градусов или оказывался тупиком. Чем глубже мы забирались, тем однотипнее и противнее становились нити, будто упругие, липко-влажные нити грибницы. Предметы, вплетённые в Ловец, ясно давали понять, что нам здесь больше не рады: ржавые лезвия, гнилые неопознаваемые продукты, остывшие угольки, черепа мелких животных и прочие атрибуты смерти.

Я таки встретил один из своих кошмаров, знакомых с одиночного путешествия по петлям. Тот симулякр, который чуть не заманил меня в безымянную дверь томными звуками, – Слепленные Девушки. Они заполняли весь просвет коридора, обитого шёлком и бархатом, и походили на огромный кусок бледного теста. Из него росли стройные ножки, которые вряд ли смогли бы даже приподнять бесформенное тело. С десяток рук жадно шарили по стенам, нитям Ловца и собственной плоти, хватая и теребя любой попавшийся выступ. Вместо глаз во все стороны слепо пялились соски: маленькие, крупные и расплывчатые, розовые, почти красные, коричневые. Влажные губы с чавканьем разевали свою жаркую розовую глубину. Причём симулякр и сам не различал, какие из них рот, а какие – не рот. В некоторых язык соседствовал с отверстием уретры и клитором, у других (при широком раскрытии) за рядами зубов можно было мельком увидеть шейку матки.