Сто двадцать фунтов.
Я уставилась на цифры, чувствуя, как пересыхает во рту. Это было целое состояние. Маленькое состояние. На такие деньги можно было содержать небольшое поместье целый год. Или нанять дюжину слуг. Или купить несколько лошадей, или…
Изумруды.
И тут память Катрин подбросила картинку — настолько яркую, настолько живую, что я физически ощутила тяжёлый запах духов, услышала шелест шёлка, почувствовала пульсирующую боль в разбитом лице.
Десятое апреля. Катрин лежала тогда в постели с жестокой мигренью — последствие особенно сильного удара три дня назад, от которого распухла скула. Комната была погружена в полумрак, шторы задёрнуты, потому что свет причинял боль. Холодный компресс на лбу, пропитанный уксусом, — единственное облегчение.
И тут дверь открылась, впуская облако духов и шелеста юбок. Лидия. Она заглянула «проведать бедняжку» перед тем, как спуститься к ужину.
На ней было новое платье — глубокого изумрудного цвета, с декольте, отделанным кружевом, и юбкой, расшитой шёлковыми нитями в тон. Платье сидело идеально, подчёркивая тонкую талию и пышную грудь.
Но не платье приковало внимание Катрин.
На шее Лидии, в ушах и на запястье сверкали камни, которых она никогда раньше не видела. Крупные, тёмно-зелёные, идеально огранённые изумруды в старинной золотой оправе, каждый размером с ноготь большого пальца. Они ловили свет единственной свечи и вспыхивали глубоким, завораживающим блеском.
Катрин тогда, лёжа в полутьме с компрессом на лбу, спросила робко, сквозь пульсирующую боль:
— Лидия, какие красивые украшения. Я не помню, чтобы видела их раньше. Откуда они?
А Лидия рассмеялась — тем звонким, беззаботным смехом, который так шёл к её кукольному личику. Прикрыла рот расшитым веером из слоновой кости — кокетливый, отрепетированный жест — и ответила игриво:
— Подарок от поклонника, дорогая. Однако дама не должна раскрывать всех своих секретов.
И подмигнула, словно они делились девичьими тайнами. Словно это была весёлая игра, а не…
Катрин тогда ничего не поняла. Просто улыбнулась слабо, насколько позволяла распухшая скула, и пожелала сестре приятного вечера. И Лидия упорхнула вниз, к ужину, к Колину, сверкая изумрудами на каждом шагу.
Но я понимала. Сейчас, глядя на эту запись в гроссбухе, я понимала всё.