— Не стоило говорить ей такое, — начал поэт, но прежде чем Маати успел ответить, наверху снова загудела труба.

Маати показалось, что он слышит далекую барабанную дробь, которая эхом отдается от городских стен. Он посмотрел на Семая.

— Пора. Время не ждет. Закончи символы, а потом зажги свечи и прикрой эту проклятую дверь. Мы все насмерть замерзнем еще до того, как андат потребует расплату.

— Или приготовим все аккуратно к приходу гальтов.

Маати принялся царапать последние строчки пленения.

Хотелось не спеша изобразить каждое слово, точно рисунок мысли. Так было бы лучше, но у них совсем не осталось времени. Он закончил, как раз когда Семай зажег последний светильник и стал подниматься по каменной лестнице на второй этаж. Прежде чем закрыть снежную дверь, поэт выглянул наружу.

— Что там?

— Дым, — отозвался Семай. — Больше ничего.

— Спускайся. Где одежды?

— Сзади, в углу, — сказал Семай, закрывая широкие деревянные двери. — Сейчас принесу.

Маати подошел к подушке, лежавшей в центре комнаты, с кряхтением сел и задумался. Надписи на стене перед ним больше походили на каракули вандалов из предместья, чем на дело жизни поэта. Правда, слова и фразы, образы и метафоры сияли в его памяти ярче, чем их могли осветить светильники. Семай быстро прошел мимо, вернулся и положил на пол сине-черное одеяние. Если им повезет, в следующий раз к нему прикоснутся уже не человеческие руки.

Маати глянул через плечо. Эя сидела у дальней стены, сжав руки в кулачки у самого сердца. Он улыбнулся ей, надеясь, что улыбка получилась уверенной. Затем повернулся к стене с надписями, сделал пять глубоких вдохов, чтобы сосредоточиться, и начал напевно читать.

Стоя на краю крыши, Ота изучал город, словно карту. Линии острых крыш отмечали изгибы улиц. Только на дороги, что вели к складам Сиянти, Ота мог смотреть сверху вниз, наблюдая, как на черную мостовую ложится снег. С юга наступала армия гальтов. По крайней мере, так сказали трубы на башнях. Они придумали сигналы на все случаи. Короткие мелодии подавали воинам команды, приказывая осуществить замысел, над которым он, Синдзя, Ашуа Радаани и остальные просидели всю ночь. А кроме того, у них был код, позволявший Оте задать вопрос и услышать ответ, как будто они просто переговаривались.

У трубача посинели от холода губы. Это был молодой человек с бочкообразной грудью. Когда он дул в трубу, широкая медная воронка оглушала всех вокруг. И все же иногда им с трудом удавалось расслышать ответ. Как сейчас.

— Что они говорят? — спросил хай Сетани.

Ота поднял руку и прислушался к последним нотам.