— Получится у меня хоть что-нибудь? — спросил он. Голос эхом отразился от каменных стен, зазвенел в пустоте. Маати обернулся и встретил взгляд Семая. — Вдруг я не смогу довести все до конца, Семай-кя. Даже не знаю.

— Зато я знаю, — отозвался поэт, продолжая рисовать мелом символы на стенах. — Я так же думал, когда принимал Размягченного Камня. По-моему, все поэты совершают пленение с таким чувством, будто выпрыгнули с башни в надежде научиться летать по дороге вниз.

— Но удалась ли подготовка? В такой спешке.

— Вот уж не знаю. — Семай повернул к нему голову. — Я думал об этом. О вашем черновике. Он такой же сложный, как некоторые пленения, с которыми я сталкивался еще в школе. Оттенки смысла поддерживают друг друга. Символы взаимосвязаны. И структура, которая избавляет поэта от расплаты, хорошо вписывается в остальной текст. Мне кажется, вы работали над этим дольше, чем думаете. Может, еще с того случая в Сарайкете.

Маати посмотрел на квадрат яркого белого неба в раскрытых дверях. В груди что-то сжалось. У него мелькнула мысль, как грустно было бы пройти такой путь, а в конце погибнуть из-за слабого сердца.

— Помню, когда я приехал в селение во второй раз. После Сарайкета. После того, как Лиат оставила меня. На окраине была чайная. Хозяина звали Танам Чоян.

— С высокими потолками, — вспомнил Семай. — А в заднюю комнату вела красная лакированная дверь. У них еще рис был всегда недоваренный.

— Точно. А я и забыл. Так вот. Там постоянно играли в хет. Однажды за стол решил сесть какой-то парень, который совсем не знал правил. Не знал даже, какой сезон ведет и что два ветра дают козырь. Он поставил все, что у него было, на первую же табличку. Понял, что с головой увяз, и решил рискнуть всем и сразу. Он рассудил, что если будет играть долго, более опытные игроки обдерут его до нитки. А вот если поставит все сразу на кон — пускай. Кому-то ведь надо выиграть. Вдруг победителем окажется он сам? Теперь я понимаю, как он себя чувствовал.

— Он выиграл?

— Проиграл. Но его план мне понравился.

У них над головами прогудела труба: Ота подавал сигнал кому-то из своих. С улиц ответили рога. Маати уже не мог уследить, откуда приходит звук, как не мог посчитать, сколько снежинок падает с неба. Семай удивленно ахнул, и этот вздох зацепил его внимание, точно крюк — рыбу. Он повернулся к поэту. Тот смотрел на лестницу, ведущую в подземелья. Там стояла Эя. Ребра девочки ходили ходуном от быстрого бега. На ней был ярко зеленый, расшитый золотом халат. Волосы она кое-как стянула в пучок на затылке.