Визг мураны раздался совсем рядом. Вспыхнули самоцветы.

Безжалостная невидимая сила схватила Максимилиана за спину, погрузилась в бушующий огонь, ухватилась за горящие внутренности и вышвырнула прочь.

Он упал спиной на пол, судорожно сжимая раскрытый кисет с солью. Голова пульсировала, по плечам и затылку разливалось эхо угасающей боли.

Поймал на себе удивленные и испуганные взгляды мирян, удерживающих одержимого. Поймал разочарованный взгляд Крюгера. Застонал от злости и досады, стукнул кулаком по грязным доскам.

Учитель переступил через лежащего ученика, добавил к формуле Максимилиана янтарь и рубин, парой сжатых фраз достиг Резонанса и ушел в Долину Дергалим. Пока его фигура, чуть покачиваясь, темнела на фоне окна, одержимого начала бить крупная дрожь, он закатил глаза, а изо рта полилась желтая пена. Сын ткача выгнулся, попытался уползти по стене, зарычал сквозь сведенные челюсти. Крюгер лишь брезгливо дернул плечом, будто смахивал паука. И через пару минут всё было кончено. Бедный мальчишка затих, тяжело дыша и глядя вытаращенными глазами в потолок. Крюгер с кряхтением подхватил с пола ловушку-окарину, в которую загнал мурану, воткнул в нее серебряные иглы и бросил в глубокий кожаный мешок на плече. В наступившей тишине сухо указал Варнаве:

– До остатка ночи читайте над ним Воззвание к Свету, а к полудню на церковной земле повторите. Можно соляного отвара дать, но пока слаб, сблюёт. Вообще, долго хворать будет, пусть готовятся. И личину надо поменять, в старой узнают. Всё ясно?

– Всё ясно, – светочей вежливо кивнул. – Не в первый раз.

– А если подцепит еще какого паразита – не жилец, – подытожил Крюгер. – Больше никто не спасет.

Накинул на голову капюшон, глухо бросил через плечо:

– Рогатину не забудь, – и вышел из комнаты.

Максимилиан пристыжённо потупил глаза и принялся собирать свои вещи. Не в первый раз ощущать на себе насмешливые взгляды из-за того, что не смог справиться с обрядом. Ему сейчас так хотелось оголить спину, показать этим скалящимся мирянам, этому до отвращения учтивому светочею тонкую сеть отвратительных бугристых шрамов над правой лопаткой, похожих на раскинувшего щупальца осьминога. Объяснить, что это не он, Максимилиан Авигнис, неуч и неумеха, а что его неудачи – следствие отравления самоцветом, проросшим у него в теле в Лунных Пустошах!

Ничего из этого он не сделал. Собрал в сумку камки, свечи и мел, затер ногой пентагемы, кротко попрощался и поспешил за ментором, придерживая под мышкой рогатину.

2

2

Ноирант – «страж перекрестка», «камень на дороге в Аргату» – каменная цитадель, заложенная для защиты восточного тракта от кочевников-саалов и налетчиков-кассарийцев еще при Бруно Огненном, четвертом правителе Ардеанской Империи. Очень быстро крепость стала перевалочной станцией для торговых караванов, идущих с юга и востока в столицу, обзавелась ярмаркой, обросла пригородом. Когда начался первый Светлый поход, то уже не крепость, а город Ноирант выставил по зову императора целый легион хорошо вооруженных воинов.

Сытый период длился почти столетие, вплоть до последнего, четвертого похода. Давно уже был покорен юг, стали подданными наги[12] и саалы[13], а крупнейшие кланы Кассарии присягнули на верность правителю Ардэана Гаруну Тритуру II. Но Империя не могла считаться единой, пока на севере еще огрызались яростные почитатели старых богов, объединенные последними великими шаманами. В столицу неслись депеши о стычках переселенцев с местными иноверцами, о нападениях на церкви Света Единого. Последней каплей стал заговор против короны – темным помыслам поддались благородные из высшего сословия, среди которых засветилась даже фаворитка императора. Ждать более стало нельзя, и правитель Ардэана объявил «войну Света против последнего очага Тьмы».

Четвертый поход завершился победоносным объединением Великой Ардэанской Империей. Тритур II триумфально вернулся в Аргату, принимая золотой венок из рук Тригмагистрата. По всей стране готовились невиданные ранее празднества – в том числе и в Ноиранте, чьи торговые гильдии в первых рядах двинулись наполнять товарами столицу. Впереди виднелась прекрасная, полная величия и достатка жизнь.

Первые признаки надвигающейся бури начали появляться примерно через год, вползая в повседневную жизнь пока что редкими, но тревожными новостями. Церковные хроникеры писали о случаях помешательства среди вернувшихся с севера паломников, о новых омерзительных болезнях, о внезапном похолодании, о затянувшемся сезоне дождей, из-за чего урожай не набрал должной силы. Спустя время жалобы на плохую погоду сменились сообщениями о ведьмах, насылающих проклятия и болезни на жителей деревень, о поиске в окрестностях города шамана, поднимающего из могил мертвецов, о поразившей леса красной плесени, медленно перебирающейся на стены домов.

Сквозь каллиграфически выведенные строки сочились недоумение и страх, но пока не было понимания той пропасти, на краю которой балансировал привычный мир. Роковой удар в спину не заставил себя ждать, хотя поначалу всё выглядело как очередная дикая история из далеких провинций.

Северные берега Империи омывало суровое море Тысячи Глоток, в водоворотах и штормах которого сгинуло множество отважных путешественников. За ним, на краю мира, где небо и земля закручивались в бездонное веретено, где в вечности гнили тела мертвых богов, а разум человеческий пасовал перед голосами иных сфер, там, из свинцовой пучины поднимался черный материк Афлаххам, также именуемый Мертвым.

Те земли созданы не для живых. Пористая вулканическая плоть источала едкие миазмы, по стеклянным долинам растекались зловонные ручьи, а между скрюченными пальцами острых скал скользила незримая смерть.

И вот что-то произошло на этом проклятом материке. Что-то пробудилось и обратило свой взор на юг.

Известие, облетевшее страну и оставившее след в хрониках, гласило о сером пепельном тумане, что приполз из-за моря со стороны Афлаххама и накрыл северное побережье. Вместе с туманом явился зловещий каменный корабль – обломок черной скалы, с которого спустился один из проклятых шаманов, живой и воплоти. Остался ли он человеком, заключившим договор с высшими силами, или вовсе стал существом иного плана, но на сей раз его не смогли остановить ни легионеры пограничных фортов, ни храмовники ближайшего портового города.

Шаман шествовал неумолимым вестником последних дней, и мир за его спиной превращался в черно-белое полотно, будто чья-то безжалостная рука сдирала с реальности цветную кожу. Червями из гнилой плоти полезли ужасные твари, ожившие лихорадочные кошмары, смертоносные и голодные. Эта неумолимая волна захлестнула страну, наступая широким фронтом и сметая всё на своем пути.

Пока Империя собирала силы для ответного удара, Тьма поглотила половину материка и подступила к столице. Император приказал готовить решающее сражение.

Под свои знамена Тритур II поднял всех, способных держать оружие. В Аргату отозвали войска из южных гарнизонов, вернули «морских охотников», гоняющихся за пиратами на востоке, поставили под копья ветеранов и учеников легионерских школ. Города и крупные землевладельцы выставили отряды ополченцев – в том числе и Ноирант со своей закаленной в многочисленных торговых караванах стражей. Кассарийская протектория прислала две сотни мечников, и даже Империя Шингрей отправила в помощь западному соседу пять отрядов «журавлиных стрелков». Церковь Света Единого распечатала хранилища и вооружила самыми редкими самоцветами пять десятков лучших храмовников, закаленных еще в северных походах.

Местом для битвы выбрали лежащее на пути «темной» армии огромное поле Грандфилд в соседней с Аргатой провинции – «изумрудный стол» у подножия холма, обрамленный полукольцом густого соснового леса. Усилиями придворных инженеров здесь возвели защитные укрепления с кольями и рвами, расставили дальнобойные орудия.

О том сражении ходило множество историй, повторенных в книгах и картинах. Когда-то Максимилиан упоенно зачитывался «Песней о подвиге Гаруна на поле мировой скорби», до дыр засматривал миниатюрные гравюры с эпизодами батальных сцен. В возбужденной детской фантазии проносились прекрасные в своем пугающем величии образы – блики на наконечниках стрел, пущенных в появившихся из леса тварей, безупречная линия легионеров, застывших на ощетинившихся кольями редутах первой линии, скрип мощных баллист, посылающих навстречу врагу камни и горящие кувшины с маслом. А после – скрежет щитов тяжелой пехоты, точные удары длинными копьями, шелест и лязг мечей, боевые крики и воззвания к Свету. Отчаянный и самоубийственный удар с фланга рыцарей барона Дикерриса, стальным потоком слетевших с холма. Быстрые и гибкие девы из боевого крыла Ордена Клематис[14], прозванные «серебряными осами», танцующие со своими тонкими саблями. И сам император Гарун Тритур II, идущий в атаку во главе преторианской конницы. Его глаза горят праведным гневом, лезвие меча нацелено в мертвенно-серое лицо застывшего на опушке леса шамана!

Мажорные образы великой битвы разрушил старший брат, Роланд. Вернувшись как-то из школы фехтования, где общался с легионерами-ветеранами, и увидев в руках младшего брата «Песню», фыркнул, произнес тоном знатока: «Безумная мясорубка». Максимилиана до глубины души возмутило такое отношение, но Роланд поведал ему историю выживших в той битве.