Я сжимаю туфли в руках так, что ленты впиваются в ладони.

— Леди Летиция сломала ногу.

— И всё же её имя всё ещё значится в афише, — с лёгким сожалением говорит Ланте. — Лорд Раппенгарда был доволен. А это… всё, что важно.

Она поворачивается, собираясь уйти, но задерживается у двери.

— Вирден, — произносит мягко, почти ласково, — помни: танец — это не спасение. Это договор.

— С кем? — спрашиваю я прежде, чем успеваю сдержаться.

Мадам Ланте улыбается.

— С тем, кто готов платить за твоё совершенство.

Когда я возвращаюсь в гримёрку, зал уже пуст. Снег сыплется за окнами, свечи догорают. Я ставлю туфли на пол, развязываю ленты, массирую пальцы — они горят. На столике — конверт. Плотная бумага, без подписи. Внутри — лист с аккуратным почерком:

«Ты танцевала, как во сне. Но разве сон не стоит повторить?»

И рядом — две маленькие коробки из чёрного дерева. Я открываю первую.

Внутри — Щелкунчик. Фарфоровый, с офицерской выправкой и тонкой трещиной от виска до подбородка. Его глаза… не кукольные. Слишком живые. Те самые, что я видела в толпе.

Я отдёргиваю руку. На пальцах — тонкая пыль, словно от старого зеркала. Снаружи ветер усиливается. Где-то далеко звонят колокола. Я ставлю куклу на подоконник — лицом к окну. Но когда поворачиваюсь, чтобы уйти, слышу тихий щелчок. Как будто кто-то двинулся.

Я оборачиваюсь. Щелкунчик всё так же стоит на месте. Только голова — чуть повернута.

Прямо ко мне.

Я провожу пальцем по крышке второй коробки. Древесина гладкая, холодная, будто её только что вынули из снега. На свету переливается лак, и между прожилками темнеют тонкие золотые узоры — ветви, переплетённые в венец. А в самом центре — выгравированные слова:

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я повторяю про себя, тихо, как заклинание. Звук латыни ложится на язык странно — остро, будто укус. Может, это просто подарок от Академии? От кого-то из жюри? Может, это знак благодарности за то, что я не опозорила «Вальс Снов»?

Но почему тогда эти слова… почему они?

Шкатулка открывается с лёгким щелчком. Внутри — выстланное тёмно-синим бархатом пространство и маленький ключ, прикреплённый к крышке тонкой цепочкой. На ключе — выгравированные буквы:

E.V.

Мои инициалы.

Я замираю. Неужели кто-то сделал это специально для меня? Но кто?

Снаружи доносится далекий гул — звон колоколов с башни Раппенгарда.

Полночь. Снег бьётся о стекло, как рой белых мотыльков, и каждый удар будто откликается в груди. Я ставлю шкатулку на подоконник. Ключ всё ещё в пальцах. Может, это просто музыкальная коробка? Я поворачиваю ключ.

Щелчок. Тишина.

А потом — тонкая, почти неразличимая мелодия. Нежная, ломкая, как дыхание перед сном.

«Вальс Снов».

Моя музыка.

Но в ней есть что-то иное — скрытое, едва слышное второе звучание.

Будто за каждой нотой прячется шёпот. И чем дольше я слушаю, тем отчётливее он становится: словно кто-то поёт вместе со мной, издалека, сквозь лёд, сквозь время.

На стекле проступает иней, образуя тонкий узор.

Роза. Стальная, с застывшей каплей крови у самого кончика шипа.

Я моргаю — и рисунок исчезает. Только музыка всё ещё звучит, тихо-тихо, пока механизм не замирает. И в тот самый миг где-то в глубине комнаты раздаётся щёлк.

Едва слышный. Тот самый, что делает игрушка, когда ей поворачивают ключ.

Я оборачиваюсь.

Щелкунчик стоит ближе, чем я помню.

Его тень ложится на пол — длинная, неестественная, будто от живого человека. И под светом свечи мне кажется, что трещина на его лице стала чуть глубже.

Я делаю шаг назад. Сердце бьётся в висках.

— Это просто игра света, — шепчу я себе. — Просто тень.

Но внутри, где-то глубоко, шевелится странное чувство. Будто кто-то смотрит.

Не из комнаты — изнутри шкатулки.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка стоит на комоде, и даже когда она молчит — кажется, будто я всё ещё слышу её мелодию. Тонкую, бесконечно далёкую. Как если бы где-то за городом, под толстым льдом, играли старый вальс, а я была его единственным слушателем.

Мама спит. Её дыхание — слабое, едва различимое. В другой комнате что-то шуршит — мачеха, наверное, проверяет свечи, чтобы не случился пожар. Она всегда всё контролирует. Даже ночь. Даже мои сны.

Я закрываю глаза, но музыка всё громче. Теперь я слышу её явно — сквозь стекло, из-за окна. Сначала я думаю, что это ветер.

Но нет.

Это ритм. Плавный, размеренный — как стук сердца.

Три четверти.

Я подхожу к окну и смотрю вниз. Река Раппенгарда застыла, превратившись в серебряное зеркало, покрытое снегом. На мостах — фонари, тусклые, будто уставшие. И на льду — кто-то танцует.

Сначала я вижу только движение. Вихрь белого, черного, и отблески света, как от стекла. Фигура кружится, делает па, шаги будто не касаются поверхности. И каждый поворот совпадает с биением моего сердца.

Я прижимаю ладони к стеклу.

Он.

Незнакомец из зала. С тем самым взглядом — слишком живым, слишком древним. Его волосы тёмные, отливающие синевой под луной. Пальто распахнуто, под ним — что-то старинное, почти военное. Он танцует, как будто снег и лёд слушаются его. Как будто время само подыгрывает. А потом он поднимает голову. И смотрит прямо на меня.

Я отступаю, резко. Сердце — в горле.

Он не может видеть. Это слишком далеко.

Но он видит. Я чувствую.

Музыка стихает. Фигура замирает.

И вдруг — кивок. Почти незаметный. Будто приглашение.

Я спускаюсь. Не думаю, просто иду. Лестница скрипит, дом дышит холодом. На улице — пусто. Снег падает густо, крупными хлопьями, и каждый из них будто светится изнутри.

Река близко. Я подхожу и вижу следы.

Мужские. Ведут прямо на лёд.

Музыки уже нет. Только тишина.

И всё же я чувствую, как она вибрирует где-то под поверхностью — в каждом вдохе, в каждой снежинке.

Я делаю шаг. Подо мной хрустит лёд. Холод пробегает по ногам, но внутри — странное тепло. Я не боюсь.

На середине реки — коробка. Такая же, как моя шкатулка. Только покрытая инеем и снегом. Я тянусь к ней, касаюсь крышки. И в тот момент тень скользит по льду. Длинная, человеческая. Она проходит рядом — и исчезает.

Ветер приносит тихий шёпот. Словно кто-то произносит моё имя.

— Элианна…

Я оборачиваюсь — никого. Только луна. И лёд, под которым мерцает отражение — моё, но не совсем. Лицо чуть другое. Глаза темнее. И где-то в глубине трещины пробегает золотая искра.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Глава четвертая. «Когда зеркало дышит»

Глава четвертая. «Когда зеркало дышит»

«Отражения не лгут. Они просто помнят то, чего мы уже не осмеливаемся вспомнить.»

Я просыпаюсь от света. Он режет глаза, словно кто-то развернул перед лицом зеркало. Первые секунды я не понимаю, где нахожусь. В груди — всё ещё тот ритм, тот вальс. Снег, лёд, тень на реке. Но комната — обычная. Моя. Только шкатулка теперь закрыта. Щелкунчик стоит на подоконнике, лицом к окну.

Сон. Конечно, сон.

Я поднимаюсь, чувствуя ломоту в ногах после вчерашнего выступления, и иду вниз — запах кофе, свежего хлеба, и что-то резкое, как уксус. Мачеха, видимо, уже бодрствует.

— Опять ты спускалась внизу среди ночи, — её голос звучит от камина, холодный, как сама утренняя стужа. — Я слышала шаги.

— Мне снилось, — отвечаю тихо. — Музыка.

— Музыка, — повторяет она с усмешкой. — Может, тебе стоит меньше мечтать и больше думать о карьере. Мадам Ланте сегодня в дурном настроении.

— Я знаю.

— Ты всегда знаешь, но ничего не меняется. — Она ставит чашку на стол, и фарфор звенит, как удар. — Танцовщицы, которые живут снами, быстро ломаются, Элианна. Я бы не хотела видеть, как ты превращаешься в очередную… — Она не договаривает.

Я смотрю на неё. На эту безупречную женщину с ледяными глазами и серебряным кулоном у шеи. Он напоминает мне о матери — у неё был такой же, только сломанный.

— Как мама? — спрашиваю.

— Всё так же, — сухо. — Она больше спит. Иногда зовёт кого-то по имени. Я не разбираю.

Я чувствую, как всё внутри сжимается. Сон уходит, но оставляет след — тонкий, как след лезвия.

Ad vitam aeternam.

Дорога до Академии проходит по набережной. Раппенгард просыпается неохотно: мосты укутаны снегом, по реке ползёт туман. Город похож на декорацию, где время остановилось между сценами. Лошади фыркают, знать спешит к зимним базарам, а на льду — дети в фигурных коньках.

Я останавливаюсь на мосту, невольно глядя вниз.

Лёд. Белый, чистый.

Никаких следов. Никакой коробки.

Я улыбаюсь — натянуто.

Сон. Только сон.

В Академии — суета. Мадам Ланте уже кричит на учениц, кто-то роняет пачку, скрипят двери, пахнет воском и пудрой. Я быстро переодеваюсь, подхожу к зеркалу, чтобы поправить волосы.

И тут вижу.

На поверхности зеркала — иней.

Тонкий, почти невидимый, но отчётливый. В форме розы. Точно такой же, как на стекле в моей комнате.

Я дышу — и иней не исчезает. Наоборот — растёт, ветвится, словно живой.