Я чувствую, как в груди медленно поднимается что-то тёмное, густое, как дым. Хочу ответить, но мадам Ланте входит в зал и воздух сразу натягивается, как струна.

— Начнём, — говорит она коротко. — Вальс Снов.

Музыка вспыхивает. Я выхожу вперёд. Движения привычные, заученные с детства, но сегодня всё иначе.

Моё тело будто перестаёт принадлежать мне.

Каждый поворот — точен до боли.

Каждое движение — словно чья-то невидимая рука направляет, будто я не танцую, а вспоминаю.

С каждой секундой становится страшнее. Я чувствую дыхание за спиной, будто кто-то стоит рядом. Рядом, но не видим.

Мадам Ланте останавливает музыку.

— Элианна.

Я замираю.

— Это было… — она морщит лоб. — Слишком.

— Простите?

— Слишком правильно. Неправдоподобно.

Она приближается, смотрит на меня в упор, и в её взгляде впервые не раздражение, а тревога.

— Кто учил тебя так двигаться?

Я молчу. Потому что в зеркале за её спиной отражаюсь не одна.

Рядом со мной силуэт в белом мундире. Прозрачный, как пар на стекле. Он стоит совсем близко. И в тот миг, когда мадам Ланте поворачивается, чтобы посмотреть, там уже никого нет.

— Переиграла, — шепчет Летиция из заднего ряда. — Безумная.

Я опускаю взгляд. И вижу на полу след — отпечаток мужского ботинка. Снежный, тающий.

Ночь сползает на город, как бархатная завеса. Раппенгард засыпает медленно — окна гаснут одно за другим, отражаясь в замёрзших каналах, и только ветер шепчет по мостам старые молитвы. Я возвращаюсь домой поздно. В тусклом свете фонаря мои пуанты выглядят окровавленными, просто ленты порвались, но всё равно будто намёк.

Мачеха дремлет в кресле, остывший чай на подлокотнике, огонь в камине догорает. Я тихо поднимаюсь наверх, стараясь не разбудить никого. В комнате холодно. Снег подступает к окнам, как будто пытается войти.

Я бросаю взгляд на зеркало — трещина стала глубже. Теперь она тянется от угла к углу, точно рубец. На подоконнике тонкий слой инея. И в нём… цветок.

Роза.

Не бумажная, не живая — вылепленная из льда.

Каждый лепесток прозрачен, как хрусталь, а в центре капля чего-то тёмного, похожего на кровь, замершая навеки.

Я подхожу ближе. От неё идёт холод, как от дыхания подземного ветра. На стекле едва видимый отпечаток ладони. Мужской.

Снаружи тихо. Только где-то внизу, под домом, звучит музыка.

Вальс. Тот самый.

Вальс Снов.

Я открываю окно и ветер врывается в комнату. Снежинки кружатся, вплетаются в волосы, касаются кожи. И вдруг шаги. На лестнице. Медленные, ровные.

— Кто здесь? — шепчу.

Ответа нет. Только звук музыки, усиливающийся с каждым мгновением, пока не кажется, будто вся комната это сцена.

Я поворачиваюсь к зеркалу. И вижу его.

Он стоит в отражении — в белом мундире, волосы темнее ночи, глаза, как лёд, подсвеченный изнутри. На лице та же трещина, проходящая от скулы к губам, и в ней сияет тонкий свет, будто от звезды.

Он поднимает руку. Касается зеркала с той стороны. Я не двигаюсь.

Холод от стекла проникает в пальцы, сердце колотится в груди, и вдруг кажется, что мир дрогнул. На секунду наши ладони совпадают через границу отражения. И где-то за гранью слышится шёпот, тихий, как дыхание:

Ты уже танцуешь, Элианна.

Я отдёргиваю руку. Свет гаснет. Зеркало снова просто стекло. Но роза из инея всё ещё лежит на подоконнике. Только теперь на её лепестках тает снег в форме тонкого, изогнутого ключа.

Глава шестая. «Письмо из фарфора»

Глава шестая. «Письмо из фарфора»

«В каждом осколке разбитого сердца можно рассмотреть лицо того, кто его разбил.»

Ночи в Раппенгарде становятся всё тише. Неестественно тише как будто город сам затаил дыхание. Снег больше не падает мягко — он шипит, когда касается земли, словно живое существо, которому больно прикасаться к миру.

В доме Вирденов холод, который не уходит даже при огне. Шаги слышны каждую ночь. Медленные, равномерные, будто кто-то бродит по коридорам между стенами. Слуги говорят шёпотом, а утром всё чаще уходят. Сначала кухарка, потом камеристка. Теперь осталась только старая Нора, та, что молится на каждом углу и крестит зеркало, когда я прохожу мимо.

Но отец… отец делает вид, что ничего не происходит.

— Не поддавайся страху, Элианна, — говорит он, снимая перчатки у камина. — Старые дома шумят. Это просто ветер.

Его голос усталый, глухой. Он избегает взгляда матери. А мать бледная, как первый снег, лежит в постели с начала зимы. Каждый день одно и то же: дрожь, жар, потом снова холод. Врачи называют это «синдромом стеклянных лёгких». Они говорят, что кровь её густеет, дыхание становится тяжелее, как будто лёгкие покрываются инеем изнутри. Мачеха называет это наследием рода Вирден.

Иногда я думаю — она права. Мама шепчет во сне какие-то слова на древнем языке. Иногда произносит имя, которое я не могу запомнить, будто оно соскальзывает с сознания, как лёд. А потом, открыв глаза, смотрит на меня и говорит:

— Если услышишь шаги за дверью — не открывай. Даже если это будет отец.

Я не понимаю, откуда в ней этот страх. Она всегда была мягкой, светлой, как лунный свет. Теперь же будто угасает, словно кто-то каждую ночь вытягивает из неё жизнь.

Мачеха, леди Марин, живёт с нами уже третий год. Официально — чтобы «помогать по дому, пока госпожа больна». На деле — правит всем. Она холодная, из тех, кто улыбается, когда больно другим. И я часто ловлю её взгляд на себе — не материнский, не заботливый. Будто она ждёт, когда я оступлюсь.

Вчера ночью я слышала, как она говорила с отцом внизу. Шёпотом, но я различила слова:

«Если болезнь перейдёт на девочку — договор исполнится.»

С тех пор я не сплю. Каждый скрип половиц, каждый тихий удар часов кажется шагом. Я чувствую, что кто-то есть в доме. Не человек. Слишком ровно дышит тьма за дверью, слишком точно совпадает ритм её дыхания с моим.

Иногда я думаю, что это он — тот, из зеркала.

Щелкунчик.

Призрак, страж или проклятие.

А может всё сразу.

Но прошлой ночью я услышала другое. Сначала шаги. Потом тихий женский плач. Из комнаты матери.

Я бросилась туда, но когда открыла дверь, она спала. На подоконнике лежала та же роза из инея. Только теперь вместо капли крови в центре, серебряная пыль. Как зола.

Я провожу пальцем по трещине зеркала, пытаясь разглядеть отражение. И внезапно — мелькание. Маленькие, быстрые, слишком живые глаза. Крысиные.

Я отдергиваю руку, дыхание замирает. Отражение кажется странным — искажённым, глубже, чем стекло может пропустить. И я слышу тихий, почти человеческий шёпот:

«Они смотрят…»

Сначала я думаю, что это остатки сна, или воображение. Но воспоминание возвращается само. Легенда, о которой говорили старые слуги Академии.

После репетиции я спустилась в библиотеку Академии, та почти забытая комната с пыльными свитками, где учат истории танца и древние семейные хроники. Я искала заметки по «Вальсу Снов» и наткнулась на старый свиток с гербом Вирденов. Старый, потрёпанный, пахнущий воском и сыростью.

Там было написано:

«Под зеркалами живут те, кого давно забыли.

Духи теней, крысиные короли, слуги древнего проклятия.

Они питаются страхом и долгом.

Те, кто заключил договор с Тенью, всегда оставляют за собой двери, сквозь которые проклятие проходит от рода к роду.»

Я читала и чувствовала, как кровь стынет в венах.

Крысиные короли.

Слуги Тени.

Они не люди, не животные, а существа из иного мира, заключённые между стеклом и отражением. И всё вдруг стало ясным: трещины на зеркале, щелкунчик, роза из инея — это не просто странности.

Это сигналы.

Эти духи наблюдают за мной.

И ждут, когда я сделаю неосторожный шаг.

— Элианна! — голос мадам Ланте эхом ударяет по библиотеке.

Я резко закрываю свиток, прячу его под платье. Вижу, как её тень скользит по полу. Она идёт ко мне, а я понимаю, что теперь легенда моя реальность.

Глаза в зеркале мелькают снова. И я знаю: крысиные короли следят за мной, и что-то заставляет их быть ближе, чем они должны.

Ad vitam aeternam.

И где-то, глубоко под Академией, через ледяные коридоры, что-то шевелится. Слуги исчезают. Шаги слышны. И это не просто легенда. Это предупреждение.

Вечером снег снова идёт стеной. Раппенгард тонет в белом безмолвии — ни звука, ни света. Лишь колокола вдали бьют время, будто отмеряют чужую жизнь.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка стоит на комоде, в том самом месте, где впервые появилась. Она кажется другой, будто тяжелее. Я подхожу, открываю.

Внутри больше нет перчаток. Только письмо. Плотная бумага, пожелтевшая, с выцветшими чернилами. Запах воска и чего-то холодного, как металл. Почерк старинный, ровный, почти безупречный. Я читаю вслух, шепотом, боясь, что слова услышит кто-то ещё.

«Моё сердце заключено в фарфоре.

Если оно разобьётся — мир забудет меня, а я — всех, кого любил.»

Пальцы дрожат. Слова будто оживают, становятся осязаемыми.

Под текстом подпись, но её не разобрать: чернила растеклись, как кровь под водой. Лишь одна буква видна ясно — L.

Я перечитываю снова и снова, пока буквы не начинают меняться перед глазами, превращаясь в танец.

Фарфор.

Щелкунчик.

Он — не игрушка.

Он — человек, запертый в теле, заключённый в собственное проклятие. И если его сердце действительно спрятано в фарфоре — значит, разбить его значит освободить… или уничтожить.

Я подношу письмо ближе к свету. И вижу: на полях проступили тонкие линии, похожие на карту. Изломанные, будто трещины. Они сходятся в одной точке. Академия танца.