В зале начинается движение. Один из дозорных стремительно уходит. Через несколько мгновений двери распахиваются, и в зал вводят Дорса и Нейвара под конвоем. Оба бледные, в белых халатах, будто до последнего надеялись, что их это не коснётся. Они идут рядом, но держатся порознь — инстинктивно, как драконы, которые уже не доверяют даже друг другу.

Придворные доктора Дорс и Нейвар останавливаются чуть в стороне от трона.

— Вы лечили мою дочь… — начинает Дарах.

Доктора синхронно падают на колени.

— Простите, — шепчет Нейвар.

— Мы действовали строго по предписаниям, — вторит ему Дорс.

— Чьим? — уточняет Дарах.

Пауза выходит слишком длинной.

Нейвар облизывает губы.

— Её сияния, — произносит он наконец. — Мы… лишь исполняли распоряжения.

В зале кто-то тихо фыркает.

— Вы знали, что составы вредят, — продолжает Дарах всё тем же ровным тоном. — Были осведомлены и о смертях коллег. И всё равно продолжали работать.

— Мы боялись, — выдыхает Дорс. — Нам было приказано. Нам ясно дали понять…

— Что именно? — перебивает Дарах.

— Даже если бы мы уехали в другой город, нас нашли бы и… — глухо говорит Нейвар, но замирает и осторожно смотрит на матушку кнаэра.

Та усмехается.

— Нас бы убили, — добавляет Дорс. — У нас не было выбора. Скажи мы вам правду, вы бы нас казнили.

Я вцепляюсь в юбку платья. Глупое оправдание — они просто хотели заработать.

— Вы помогали. Значит, отвечаете вместе, — произносит Дарах. — Но не так, как она.

Нейвар, почти плача, признаётся: рецепты выписывались официальные, но зелья заменялись. Эти составы давали девочке. Он говорит, что они были лишь руками матушки Дараха. Она сама не касалась ни флаконов, ни трав. Всё выполняли они, и за это получали щедрую плату.

Ага, как я и думала.

— Лиорд Дорс, лиорд Нейвар. Вы лишаетесь должностей и доступа ко двору. До окончания разбирательства — под стражу, — приказывает Дарах. — Их судьбу решит отдельный суд.

Дозорные уже делают шаг вперёд.

Докторов уводят.

— А теперь… — Дарах снова смотрит на мать, и в этом взгляде нет ничего, кроме холода. — Мы закончим с главным. — Он поворачивается к залу. — Показания зафиксированы?

Писарь поднимается, подтверждая.

— Да, мой кнаэр. Показания внесены в протокол и записаны на голосовой кристалл.

— Хорошо. — Он снова смотрит на матушку. — Лиора Аль’Касин…

Она усмехается резко, с вызовом, и вдруг тычет пальцем в мою сторону.

— А эту толстую корову ты допрашивать не собираешься? — бросает она. — Или она у тебя теперь тоже святая ?

В зале прокатывается глухой ропот. Я чувствую, как на мгновение все взгляды сходятся на мне, но подняться им навстречу не успеваю.

Дарах поднимает руку.

— Достаточно, — говорит он.

Шум обрывается.

Блондин даже не смотрит в мою сторону. Его внимание полностью приковано к своей матери.

— Обвиняемая не выбирает свидетелей, — продолжает он тем же ровным тоном. — И не оскорбляет их в зале суда.

Она фыркает, но в голосе уже меньше уверенности.

— Софарина Хейрон была допущена по моему приказу, — добавляет Дарах. — Как доктор. Этого достаточно. Ваши попытки перевести разговор бесполезны. Лиора Аль’Касин, вы признались в убийстве моей жены и в заговоре против власти. Вы лишаетесь титула. Имени. Права на род.

Блондин делает короткую паузу.

— По закону такие преступления должны привести вас на эшафот. Но, как вы сами сказали… — на мгновение его губ касается горькая усмешка, — ваш сын слишком мягок. Потому лиора Аль’Касин приговаривается к ссылке в монастырь Кхал-Тир, в горах Пустошей. Остаток жизни вы проведёте в молитвах и покаянии.

На миг кажется, что сама тишина становится осязаемой. Обвиняемая больше не улыбается. Её усмешка исчезает так же резко, как и появилась. Мать Дараха смотрит на сына, не моргая, будто пытается запомнить его лицо.

— Значит, вот как, — говорит она тихо. — Монастырь. Я всегда тебя любила, сын. И всё, что делала, было ради тебя. Жаль, что ты предпочёл этого не видеть.

Её взгляд становится острым.

— Не позволю, чтобы будущей правительницей стала нагулянная девка, которую по ошибке назвали дочерью. Я не раскаиваюсь! И сделала бы всё то же самое… Думаешь, монастырь её от меня спасёт?

— Увести. — Дарах отворачивается.

Дозорные берут матушку под руки. Она не вырывается. Лишь на мгновение поворачивает голову и смотрит в зал. Я перехватываю её взгляд: на стенах висят портреты мужчин, наверняка прославленных предков, с которыми она прощается.

Когда обвиняемую уводят, Дарах снова занимает место на троне.

— Суд завершён, — говорит он. — Следующее слушание по вопросу наказания придворных докторов состоится через неделю в полдень.

В зале начинается движение. Драконы поднимаются, переговариваются вполголоса. Кто-то поспешно кланяется, кто-то уходит, не оглядываясь, будто боится задержаться в зале хоть на миг дольше положенного.

А как же Вирес? Я тоже поднимаюсь. Ищу в толпе знакомые лица из лечебницы, но вижу лишь чужие спины и опущенные головы.

— Софарина.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Дарах уже поднялся с трона и стоит в нескольких шагах от меня.

— Нам нужно поговорить, — добавляет он.

Да, надо. У меня слишком много вопросов.

44

44

Дарах жестом велит следовать за ним. Я киваю. Как обычно, он идёт широко и быстро, а я вынуждена почти бежать следом.

Пока мимо мелькают коридоры, размышляю о том, что матери бывают разные. И, если честно, такую как у Дараха, врагу не пожелаешь. На секунду я возвращаюсь в свой мир, вспоминаю округлое лицо и добрые серые глаза. Нет, по сравнению с этой моя мать — святая женщина. Та просто ушла.

— Проходи, — говорит Дарах, открывая дверь, и я отгоняю лишние мысли и переступаю порог его кабинета.

Я уже здесь была, но мне всё равно не по себе. Устраиваюсь в кресле, которое стоит у его письменного стола.

Дарах замирает у окна, скрещивает руки и надолго замолкает.

Вздыхаю. Может, сейчас не время для разговора? Он кажется подавленным. Да и мне после тронного зала неспокойно. Я жду. Блондин так и не оборачивается.

На секунду мне хочется подойти ближе и прижаться к его спине, сказать, что он справился и всё будет хорошо. Отмахиваюсь сразу же. Не имею права. Да и мы вроде бы чужие.

Кашляю, пытаясь привлечь его внимание. Безрезультатно.

— Вы хотели поговорить? — громко спрашиваю я.

Дарах резко разворачивается.

— Да. Больше тебе ничего не угрожает. Я выполнил твоё желание, — он идёт к столу, выдвигает нижний ящик и достаёт папку. — Ты свободна. Но могу предложить должность придворного доктора, если решишь остаться.

Папка оказывается между нами на столе.

Внутри вспыхивает раздражение. Нет, злость. Хотя бы потому, что он так и не ответил на моё письмо, а теперь так легко предлагает свободу… хотя чего я ожидала от ледышки?

— Я могу у вас спросить? — начинаю я.

— Да, — отвечает он.

— Зачем вы меня держали у трона?

Его взгляд скользит по мне без стыда и оправданий.

— Потому что ты моя. Я тебя купил.

— Кроме того, у трона никто бы не посмел напасть на доктора, — медленно говорю я.

— И это тоже, — он вдруг усмехается.

— Я была наживкой. Удобной. На случай если убийца решит выйти из тени. Только вы не хотели видеть правду. Так?

Дарах не отвечает. В его глазах вспыхивают синие огоньки. Магия.

Понятно, он ничего со мной обсуждать не станет, но всё же хотелось бы разобраться. Мысль цепляется за прошлое сама собой. Интересно, что было бы со мной, если бы блондин тогда не купил меня. Была бы моя судьба лучше — или всё закончилось бы в Доме Выкупа?

Я смотрю на папку между нами и вдруг понимаю, что сейчас это не главное. Главное другое: если я возьму её, он вот так просто меня отпустит?

Дарах опускается в кресло. Его взгляд становится мягче.

— Софарина, ты спасла самое ценное, что у меня есть. Мою дочь. Я очень благодарен, — он двигает папку в мою сторону.

— Благодарности ни к чему. Скажите, Дарах, Энари не ваша кровная дочь?

Он мрачнеет.

— Шесть лет назад я заключил союз с вольным городом Сарвель. Кнаэр отдал мне свою дочь, Мелиссу. Я сделал её женой и считал этот брак удачным. Она была красива, мила, умела слушать, мало говорила и часто улыбалась.

Я фыркаю.

— Если женщина мало говорит, это не делает её хорошей.

— Возможно, — он опирается локтями о стол и переплетает пальцы. — Энари родилась через год и была копией Мелиссы. Я считал, что так распорядились боги. Да и какая разница, на кого она похожа, если она моя дочь? Слухи появились позже. Оказалось, Мелисса крутила роман с капитаном дозора.

Он говорит это без злости. Почти без эмоций.

— Я узнал не сразу, — продолжает он. — Потом проверил кровь родовым камнем.

Короткая пауза.

— Подтвердилось.

Я молчу. В такие истории лучше не вставлять комментариев.

— Её любовника я казнил на площади. Сам отрубил ему голову. — Его губы искривляются в холодной усмешке. — Мелисса умерла чуть позже. Ты слышала.

Да, матушка Дараха сказала, что его жена захлебнулась собственной кровью. Значит, ей дали яд? Я не озвучиваю своих размышлений, вместо этого спрашиваю:

— Как себя чувствует Энари?

— Лучше.