Я краснею ещё сильнее.
— Что там? — обеспокоенно спрашивает Тан.
— Простуда, — просто отвечает Ирвен. — Но Софарина у нас умница и сама знает, как лечиться.
Он прощается и выходит. Тан семенит следом.
Я вздыхаю. Боже, как нелепо лгать.
Минут через десять Мирен возвращается.
— Значит так, Софа, — он берёт стул, разворачивает его спинкой вперёд, садится и серьёзно смотрит на меня. Так серьёзно, что я машинально натягиваю одеяло ещё выше. — Я всё знаю. Ты придуриваешься.
— Тан…
— Постой, — он останавливает меня жестом. — Мы с Ирвеном посовещались и решили: неделю можешь в лечебницу не приходить.
Он делает паузу и добавляет уже тише:
— И сними этот маскарад.
Я послушно киваю, разматывая шарф, и откладываю его на край кровати.
— Прости, — говорю негромко. — Я не хотела…Просто…
— Знаю, — перебивает Тан. — Скорее бы
Мирен встаёт, убирает стул, на секунду останавливается, словно собираясь сказать что-то ещё, потом лишь вздыхает и выходит.
56
56
Ладонь ложится на деревянную ручку калитки. Я почти толкаю её, но в последний момент останавливаюсь, позволяя себе одну секунду подумать, и только потом отступаю.
Позади что-то бормочет Арен, но слова скользят мимо. Я смотрю на калитку, на дом Мирена за ней, и в голове не укладывается, как они всерьёз могли решить, будто я настолько идиот, что не понимаю, где она, от кого и почему именно там прячется.
В этот момент в голове всплывает вежливый голос Мирена: «К сожалению, Софа серьёзно заболела. Вам лучше уехать. Это очень заразно».
Ну да. Мирен просто хочет от меня избавиться. Умник. Но... может быть, Софарина права. Если ей снова будет грозить опасность, задам ли я вопрос, что она думает? Вряд ли. Я сначала сделаю. Сначала защищу. А потом удивлюсь, почему она уходит.
Раньше я бы уже вошёл. Если бы понадобилось, выбил дверь, заставил слушать, принял решение за нас двоих и назвал бы это заботой. Так проще и привычнее.
— Кхм-кхм, — наигранно кашляет Арен. — Мой наэр, вы будете заходить?
— Нет.
Я разворачиваюсь и иду прочь.
Арен спешит следом.
— Как нет? Мы что, уезжаем? Прямо сейчас?
— Мне нужно подумать. Я впервые не понимаю, как поступить так, чтобы не разрушить всё окончательно. Здесь любой вариант плох.
— А что у нас вообще за варианты?
— Воспользоваться артефактом, скрыть внешность и заставить меня выслушать. Выбить дверь дома Мирена и добиться того же. Или... уехать домой.
— Звучит не очень.
— Есть и четвёртый вариант. Использовать тебя. Ты заманишь её подальше от Риноса. И там снова заставить слушать. Как обычно
Арен резко мотает головой.
— Нет-нет, мой наэр. Нельзя. После этого доктор со мной больше никогда не заговорит.
Я смотрю на него несколько секунд, затем медленно киваю.
— Видишь, значит, вариантов снова три.
— Давайте я поговорю с доктором? Попрошу дать вам три минуты. Думаю, она вас выслушает.
— Нет, — отрезаю я. — Жалкие варианты мы не рассматриваем, Арен. Поклянись своим мечом, что не станешь этого делать.
— Клянусь мечом, мой найр. Не стану.
— Хорошо, вернёмся. Я обещал показать Энари северные пещеры у Риноса: после болезни ей нужно движение, а там много интересных мест.
Через неделю я появляюсь в лечебнице, заметно отдохнувшей и, что удивительно, с искренним желанием работать. По своему дому я тоже успеваю соскучиться — за эту неделю несколько раз бегала туда тайком.
В лечебнице пахнет привычно: травами и железом. Я вдыхаю аромат почти с детским удовольствием и сразу берусь за работу. Сначала перевязки, потом архив, потом помощь Тану, и только к полудню ловлю себя на том, что улыбаюсь без всякой причины. Даже усталость оказывается правильной, той, после которой чувствуешь удовлетворение.
— Соскучилась по работе? — бросает Тан, заметив моё настроение.
— Очень, — выпаливаю я.
— Хорошо. Доктор Ирвен сказал, что
Киваю и ловлю себя на том, что эта новость не приносит ожидаемого облегчения.
— Ага. Здорово, — бормочу в ответ.
Тан внимательно смотрит на меня и молча возвращается к отчёту. Жизнь идёт своим чередом. Дарах больше не приходит в лечебницу и не ждёт у дома. Минует один день. Потом второй. Неделя пробегает незаметно, и я ловлю себя на мысли, что действительно могу жить спокойно. Вот только почему-то это
Зато работы становится больше. В Риносе снова начались нападения мародёров, местных бандитов. Сначала об этом шушукались дозорные. Потом на рынке лавочники и покупатели спешили разойтись по домам. Теперь патрульные стоят у перекрёстков дольше, чем положено, и смотрят не по сторонам, а вдаль, будто чего-то ждут.
В одно из моих дежурств случается стычка, и сразу становится ясно: сегодня смена будет «весёлой». Дозорные идут один за другим — кто с серьёзной раной, кто отделался царапиной. У одного алый след на виске. Накладывая повязку, я между делом расспрашиваю, что случилось.
— До сольгов добрались, сволочи, — бурчит дозорный. — Знают: без скота мы долго не продержимся.
Он прав. Без сольгов город останется без еды, молока и зелий.
— Да уж… дела, — выдыхаю я, щёлкая ножницами и завязывая аккуратный бантик.
— Ничего, обломилось им, паскуды такие. Вот где они у нас будут, — дозорный сжимает кулак. — Спасибо вам, доктор. Хорошо, что вы тут. А то к Ирвену раньше очередь была, как на ярмарке. С раной носись по всему городу: то доктор в лечебнице, то дома, а то у сольгов застрял — ищи-свищи.
Он неловко кланяется и, выходя, уступает место следующему пациенту. Этот не похож на остальных. Высокий, плечистый, в простой форме дозора без знаков различия. Обычно так одеваются наёмники. Левая рука прижата к боку, пальцы побелели от напряжения, но лицо спокойное для дозорного, которого только что ранили.
— Садись, — говорю привычно. — Что случилось?
— Ерунда, немного зацепило, — отвечает мужчина после короткой паузы.
Я скептически приподнимаю бровь. Все они так говорят.
— Покажи.
Он снимает китель, и только тогда я замечаю, что рубашка пропитана кровью. Когда дозорный стягивает её, я невольно присвистываю:
— Ничего себе «ерунда». Тут шить надо, — указываю на кушетку, он подчиняется и осторожно садится.
Пока я промываю и обрабатываю рану, мужчина остаётся неподвижен. Только его дыхание делается чуть глубже. Я отхожу за ниткой с иглой.
— Больно? — спрашиваю, подготавливая инструменты.
— Терпимо.
Почему-то это слово цепляет своим спокойствием. Я ещё раз окидываю взглядом нового пациента, которого прежде не видела, хотя по груди сразу заметно: ран у него было немало.
— Ты не местный, — замечаю я, пока держу иглу в специальной настойке.
— Видно? — уголок его губ дёргается, будто он почти улыбается.
— Да, — честно отвечаю я.
— Я из Сарвеля.
— А у нас зачем? Ринос маленький городок. Ваш-то покрупнее будет.
— Покрупнее, — соглашается мой пациент. — Но здесь у меня дела.
Я молча принимаюсь за работу. Он не дёргается, пока я старательно шью, считая стежки, и только обрезав нитку, говорю:
— Ещё пара сантиметров и было бы хуже.
— Значит, в этот раз повезло.
— Да. Но если поднимется температура, сразу ко мне.
— Приду. Спасибо, доктор.
Мужчина встаёт и одевается не спеша, с привычной выверенностью движений. Ловлю себя на том, что наблюдаю за ним слишком внимательно, и не могу отделаться от ощущения, будто мы уже встречались.
— А как зовут? — спохватываюсь. — Я же забыла записать тебя в журнал.
— Рейнар Фарр, — отвечает он, застёгивая последнюю пуговицу на кителе.
Я повторяю его имя про себя, пока дозорный идёт к выходу.
57
57
Моя смена продолжается, а я упрямо гоню от себя любые мысли, связанные со светловолосым дозорным. В следующие несколько дней наваливается много дел разом, словно кто-то методично проверяет моё терпение: в лечебнице — нескончаемый поток пациентов, а дома внезапно начинает ломаться всё подряд.
Сначала заедает дверь, потом отваливается полка, а под вечер у старенького дивана обнаруживаются проблемы с ножкой. Обивка при этом давно истрепалась, и мысль, что её неплохо бы заодно перетянуть, приходит сама собой.
Поэтому, закончив дневные дела в лечебнице, я иду на рынок, за ним находится лавка местного мебельщика. Ринос шумит и живёт своей обычной жизнью: торговцы зазывают покупателей, пахнет сладкой сдобой.
В лавке мастера по мебели жарко и тесно. Я договариваюсь о починке, записываю свой адрес, торгуюсь скорее по привычке, чем всерьёз. Потом перебираю образцы обивки и, к собственному удивлению, останавливаюсь на зелёной, в жёлтый ромбик — неожиданно весёлой и совершенно не в моём вкусе. Уже собираюсь уходить, когда краем глаза выхватываю движение патруля за окном.
Медные пряди вспыхивают на солнце — всего на миг.
Арен?
Я замираю. Сердце стучит слишком громко, отдаёт в виски; то ли от духоты в лавке, то ли от этого внезапного толчка мыслей голова на секунду кружится. Я резко оборачиваюсь, толкаю дверь и выхожу на улицу, щурясь от света.
Никого.
Прохожие идут по своим делам, через дорогу стоит плетёная корзина с корнями горного ямса, ленивый кот растянулся прямо на каменной дорожке у стены. Я стою ещё секунду, чувствуя, как головокружение уходит. Да нет, не может быть. Что тут делать Арену? Показалось.