— Сколько в тебе огня, силы и здоровья, — скалился долгополый. — Ты родишь крепкого сына.

Раска не снесла, кинулась вон из шалаша, но крепкая рука чернобрового Арефы легла на ее плечо: удержал, толкнул обратно, да так сильно, что уница покачнулась и рухнула под ноги ненавистному Мелиссину.

— Не пойду, — прошипела Раска, глядя в глаза Алексея.

— А кто тебя спросит? — бросил в ответ старик, поднялся и обернулся к чернобровому: — Связать, рот заткнуть. Арефа, вяжи некрепко, мне не нужны синяки на ее руках и ногах. Не давать ей кричать, пока не уйдем с земель Рюрика. Если я потеряю ее сейчас, то уже не смогу вернуться. Новоградский князь недоволен предложением нашего василевса. Ты понимаешь, Арефа? Береги ее, головой отвечаешь.

— Я все сделаю, антипатос, — отозвался Арефа, глядя вослед уходящему Мелиссину.

И ведь сделал! Связал и рот заткнул. Но, все ж, получил от уницы и царапин, и ссадин: Раска боялась сильно, с того и злоба ее взросла, и сил прибавилось.

Так и осталась уница в шалаше да на мягких шкурах. Арефа стерег ее, глаз не спускал. Рук не развязывал, ноги — только по нужде, рот затыкал завсегда. Кормил-поил сам, да будто радовался ее бедам.

Уница всякий раз норовила укусить его, тот молча терпел, будто отрадился такому, а потом крепко брал за плечо и долго разглядывал ее волоса, каких заплетать не разрешал. Тем и пугал Раску едва не до икоты.

Два дня плыли и два дня Раска исходила злобой, да унимала нешуточный страх. Особо тогда, когда приходил Алексей и вел долгие беседы: то сулил горы злата и отрадное житье, то грозился, то уговаривал, то жалился.

Одно лишь и утешало Раску: слова берегинины, что все во благо и бояться нечего. Уница при Алексее норов сдерживала, молчала, не билась в путах и слушала речи его лживые и чудной говор.

Однова порешила кинуться в реку: с трудом поднялась на ноги, да шагу не смогла сделать, путы мешали. Вот тогда и взвыла, разумев, что подмоги ждать неоткуда. Упала на шкуры и принялась взывать к Велесу Могучему, чтобы оборонил и сил подарил. Промеж того вспоминала Хельги и ругала за то, что зарока не сдержал: сулился беречь, да не сдюжил. Послед слезы унимала, зная, что не помогут, а только лишь обессилят.

На третий день просветлело в Раскиной головушке: порешила отвечать хитростью на хитрость, прикинуться покорной и просить посла снять путы. Боле ничего не надумала, уповая на милость богов светлых, темных и тех, кто серединка наполовинку.

Глава 15

Глава 15

— Хельги, отчего ты думаешь, что ее украли? А если и так, то почему это плохо? — Ньял устроился на светлом бережку, опустил ноги в теплую воду. — Ты сказал, что посол богат и важен. И если Раска его внучка, то с ним ей будет лучше. Я опечалился, когда узнал, что она исчезла, но рад тому, что ее судьба стала хорошей. Ты понимаешь меня, друг?

Тихий, нахмурясь, присел рядом с варягом и сжал кулаки:

— Ньял, ты вроде не безмозглый, а говоришь так, будто промеж ушей у тебя ветер свистит, — выговаривал, злобился. — Она сама ушла, так что ль? Бросила Уладу, дом, ножик отцовский обронила. Раска сызмальства его берегла, всякий раз в поршень прятала. Гляди, ножны для него сотворила, изукрасила. Что хочешь думай, но ушла не своей волей, — сунул под нос другу найденыша острого.

— Пусть так, — кивнул северянин, — но надо ли ей мешать? Здесь она кто? Простая вдова. А в Царьграде станет Раска Мелиссин.

Хельги вскочил, вызверился:

— Да ты себя-то послушай! Кто ж обрадуется, когда долю против воли сулят⁈ А уж Раска и подавно! Ньял, одно скажи, поможешь⁈

— Зачем ты кричишь? Я помогу, я сам хочу выручить красивую Раску. Но и ты не становись дураком. Напасть на посольскую ладью, значит навлечь на себя смерть. Князь тебе не простит.

— А то я дурей тебя! — огрызнулся Тихий и заметался по бережку.

Отмель, на какой присели говорить, аккурат меж двух рукавов реки: с одной стороны путь к Смолкам, с другой — к Лопани. Хельги нашел ее две зимы назад, обсказал о ней лишь Ньялу да самым верным своим людям. Сосны высокие прятали отмель от чужих глаз: ни с суши ее не приметишь, ни с воды. Промеж того и река тут глубокая, всякой ладье можно притулиться.

— Ты сказал, что за послом идут дружинные. Хочешь биться со своими людьми, Хельги Тихий? — Ньял глядел, прищурившись, будто осуждая.

— Не хочу, — помотал головой. — И не стану. Ньял, я знаю, как вызволить ее, но не ведаю, каким путем пошли по реке. Вот эта окаянная развилка все спутала! Ответь, туда иль туда?

— Туда или туда, — указал варяг. — Не нужно тревожиться. Я поведу кнорр к Смолкам, а ты свою ладью — к Лопани. Раску найдет кто-то из нас. А теперь расскажи, что ты думаешь.

— Догнать посольство, забраться на ладью и снять с нее Раску. Схороном, без сечи. Помнишь, как шли за Вторушей Хромым и лезли в ночь на драккар Свенельда Носатого?

— Этого я никогда не забуду, — улыбнулся Ньял, достал сухарь и разгрыз его хрустко. — Ярун тогда хорошо пошумел, нас никто не заметил. Ты опять так хочешь? Я не против, давай.

— Тогда не сиди сиднем! — Хельги злился, глядя на друга, какой никуда не спешил, не торопился.

— Ладно, ладно, — варяг поднялся. — Тогда встретимся здесь. Если Раску найду я, ты заберешь нас отсюда, если ты — то заберет мой кнорр. Придется посидеть здесь дня два или чуть больше. Хельги, я бы остался с Раской здесь. Очень красиво и очень тепло. Утро хорошее сегодня.

А Тихому не до отрады! Чуял как-то, что Раске худо, плохо, с того и гнал свою ладью от Новограда, понукал и себя, и своих людей, еще и на Ньяла ругался до горки.

С того дня, как узнал, что Раски нет, сам не свой сделался: не ел, не пил, сон утратил. Просыпался в холодном поту, все ловил руками пустоту, гнался за окаянной уницей, да поймать не мог.

— Оставим здесь теплые шкуры, — варяг уже прятал под кустом тюк. — Если все будет так, как мы придумали, то пригодится. В моем мешке есть одежда, она тоже может понадобится.

— Да торопись ты, увалень! — Хельги наново вызверился, зная, что каждый миг для Раски, годом оборачивается.

— Большой Звяга называет тебя полоумным. Сегодня я верю ему, — варяг натянул сапоги, притопнул. — Если ты найдешь Раску первым, это ничего не будет значить. Мы договорились, что она выберет сама.

— Лишь бы жива была, — Хельги повесил на сук мешок с житом. — Ньял, в ноги тебе поклонюсь, только сыщи ее и вызволи. Тебя мне боги светлые послали, не иначе. Как же ко времени ты вернулся в Новоград.

Варяг голову опустил, а когда поднял, взором опалил:

— Наверно ты сильно привязался к ней, друг. Но и я дорожу ею. Идем, пора.

Обнялись крепко, да и разошлись в разные стороны. Хельги ступил в реку, добрался до ладьи и велел своим людям грести, не жалея сил. Поглядел, как кнорр Ньяла отвалил от берега, да махнул тому рукой на прощание. Варяг заметил, ответил тем же, но и взгляд послал невеселый. Так Хельги и разумел какая она — колючая и горькая ревность.

Шли ходко, с того ярость Тихого унималась: чуял, что всякий миг становится ближе к Раске. Промеж того думки одолевали, и все через Ньяловы слова: знал Хельги, что злато для уницы дорого, с того и опасался, что согласится уйти с Мелиссином, искать для себя лучшей доли.

— Только жива будь, ясноглазая. О большем не прошу и не мыслю. Только жива будь, — шептал, глядя на широкое полотно реки.

К закату показались вдали ладьи: Хельги увидел первым, заметался!

— Ярун! — крикнул ближника. — Сделаешь, как уговаривались. Как хочешь изворачивайся, но задержи посольство. Дураком прикинься, полоумным, а времени мне дай. Потом гребите что есть сил, уводите за собой цареградцев. Остановят, не противься. Зови на ладью, пускай ищут, пускай все вверх дном перевернут, но удержи их сколь сможешь.

— Хельги, не тревожься, все сделаю, — ближник положил руку на плечо Тихого, да сжал крепенько. — Прости, не углядел я. Через меня Раску увезли.

— Не твоя вина, моя. Если б ты не приметил чернобрового, так и вовсе не знали, куда она подевалась. Ярун, благо тебе, — Хельги обнял ближника, а послед скинул рубаху, снял поршни и заткнул их за опояску.

Меч в ножнах привязал покрепче, ножик повесил на пояс, топорик не забыл. Стянул туже косицу и устроился у борта, выжидая.

Поравнялись с посольской ладьей, встали близко, да принялись за разговоры. Ярун кричал громче всех: тряс шкурками беличьими, купцом прикидывался, сулил уступить в цене. Цареградцы гнали его, руками махали. Алексей же, какого увидал Хельги, недобро хмурился, вслед за ним — и чернобровый Арефа. Вои новгородские встали поодаль, глядели со своей ладьи сторожко. Если и признали Яруна, то никак его не выдали, молчали, но мечей из рук не выпускали.

Хельги дождался, пока гомон перекинется в хохот и громкий крик, да и бросился в реку. Проплыл тихо, высунул голову уж у борта царегородцев и достал топорик. Взмахнул, уцепился острием, подтянулся и через миг уж стоял на вражьей ладье. Оглядываться особо не стал, увидал шалаш и метнулся к нему.

Едва отогнул полог, понял — добрался. Уница лежала на шкурах: руки-ноги связаны, рот — тоже, волоса разметаны.

Хельги знал, что всякий миг дорог, но замер, застыл. Глядел на тонкие руки, на округлые локотки, каких не скрывали рукава рубахи. С того злость его унялась, отрадой повеяло, да не к месту и не ко времени.