Улов тащила, улыбалась шире некуда, даром, что вымокла: рубаха облепила, с кос течет, понева набухла, тяжелой стала.

— Олежка! Глянь! Рыби наварим! — хвасталась.

— Раска, так-то я рад, да вода студеная, — подскочил, подхватил под руки. — Всякое думал, но не знал, что ты из рыбарей. Да брось ты рубаху, к огню иди.

— Чегой-то брось? — прижимала к себе добычу. — Моё!

— Твоё, — кивал, тащил к костерку. — Никто не отнимает. Раска, ты как дитё.

— Нашел дитё. Какое я тебе дитё?

— Да уж какое есть, — усадил, отнял рубаху с рыбой, принялся утирать мокрую мордашку.

— Сама я, — отворачивалась. — Хельги, да пусти!

— Теперь Хельги? Не Олежка? — Улыбался, да так красиво, что Раска загляделась. — Когда от сердца говоришь, завегда Олегом называешь.

— Как придется, так и зову, — нахохлилась: взгляд Тихого не понравился.

Глядел горячо, глаза сверкали чудно и тревожно. С того Раска озлилась и принялась ворчать:

— Самый умный? И то приметил, и это. Ты голове-то отдых дай, инако треснет от многомудрости.

— А сейчас чего боишься? Почто ругаешься? — и глядел, прищурившись по-доброму, будто видел ее насквозь.

— Хельги, чего боюсь и с чего ругаюсь — не твоя забота. Мне перед тобой за всякий чих ответ держать? Должна тебе, кто б спорил, но я не челядинка, чтоб насмешки терпеть.

— Эва как, — и он осердился. — Ну коли моя голова треснет от многомудрости, то твоя — усохнет от скудоумия. Я насмехался над тобой? Потешное от сердечного отличить не можешь? Ты заботы не видала, Раска? Да где тебе, всю живь о других пеклась-тревожилась, а о себе забывала. Сладко при муже жилось? К себе привязал, воли не дал. Как он уговорил тебя? Таскался за тобой, жалился?

— Не тронь! — вскочила, себя не помня. — Вольшу не тронь! Не виноватый он, родился таким!

— Да хоть хвостатым! Вольша твой не дурень ни разу! Знал, что не оставишь, что жалости в тебе на всех хватит!

Раска и дышать забыла! Гнев горло сжал, яростная пелена глаза застила! Но промеж всего, больно кололо то, что правый Хельги.

— Не ходи за мной, — прошипела. — Увижу рядом, уплыву с клятой отмели. Пусть утону, лишь бы не близ тебя.

И ушла по берегу, тяжело ступая.

Уселась на песчаном отвале, с какого утром любовалась явью, обняла коленки руками и пропала в думках: вспомнила, как согласилась на свадь, да сжалась, заскулила и зарыдала.

Идти за Вольшу не хотела, противилась, но жалость одолела: он, калека, ходил за ней, уговаривал без малого год, просил, жалился, ни на миг не отпускал. Раска маялась, зная, что через него многому выучилась: мастерицей стала, да не безграмотной. От него одного слышала доброе слово, да ласку видала, какой не дарили домочадцы. Промеж того и перед тёткой Любавой ее защищал, удерживал руку ее тяжелую, увещевал. Через то уница чуяла, что должок за ней, а потому платила, чем могла.

Помнила, как нелегко было сидеть при болезном, когда подруги уходили на гулянья, собирались на посиделки. А Вольша будто нарочно, валился с ног аккурат перед праздниками, словно не хотел пускать Раску в мир, да к людям.

Про ночь после свади и вспоминать не хотела: и про страх жуткий, и про то, как отворачивалась от мужниных поцелуев, и про слезы, какие лились не переставая. Вольша, увидав ее нелюбовь, повинился, послед встал с лавки и вышел, тяжко опираясь на рогатины, во двор. Там уж и простыл, а поутру свалился с грудницей. Прожил немного: девять дён. И все то время просил у Раски прощения, молил зла не держать. Так и ушел за мост, оставив жену девицей.

Выла уница, слезами умывалась, глядя на светлую реку, на лазоревое небо. Впервой вот так себя жалела, и все через окаянного Хельги. Откуда слов взял, чтоб болячку старую содрать? Как узнал про жизнь ее горькую?

Сколь сидела — не ведала, да так бы и осталась, если б не дождь спорый. В горе своем Раска и не заметила, как небо тучами заволокло.

Гордость не дозволила пойти в шалаш к Хельги, с того и мокла под ливнем, дрожала, но терпела.

— Хватит, — Тихий подошел. — Раска, идем, укроешься.

Уница промолчала, нянькая обиду.

— Упреждаю, сама не пойдешь, понесу. И не выговаривай потом, что силком утащил, — грозился.

Она не нашлась с ответом, но через малое время повернулась, глянула прямо в глаза пригожему и спросила:

— Давно тут стоишь?

Потом уж увидала, что и ему не сладко, а так-то глянуть — и вовсе горько: брови изогнуты печально, кулаки сжаты.

— Сколь тут сидишь, столь и стою, — умолк, но ненадолго: — Прости мне. Мог бы, слова обратно в глотку затолкал. Уж поверь, тебя огорчил, а себе больнее сделал.

— Не хочу с тобой идти, — утерла мокрые щеки, вздохнула тяжко, как дитя обиженное.

— Укройся от дождя. Я не останусь, уйду подальше, — протянул руку, ответа ее ждал, да, по всему видно, тревожился.

Раска помолчала малое время, а потом взялась холодным пальцами за его горячую ладонь.

От автора:

Удоволишь — МУЖ — Могущий Удоволить Жену. Или удовольствовать. Слово имеет несколько смыслов: дать пропитание (довольство), продолжить род.

Межеумок — человек среднего ума.

Глава 18

Глава 18

Хельги подтолкнул Раску в шалаш, усадил и укутал в теплую шкуру. Хотел согреть иначе — обнять и утешить, — но сдержался. Чуял за собой вину, с того и собрался вон, чтобы не печалить ясноглазую лишний раз.

— Погоди, — удержала за руку. — Дождь спорый, вымокнешь. Садись рядом.

Послушался, сел и опустил голову: себя виноватил, но и знал, что правый. Промеж того, тяжко было смотреть на заплаканную уницу, зная, что рыдала из-за него.

Сидели молча: Хельги слушал, как тихо стучит дождь по шалашу, и как громко бьется сердце, какое болело за Раску, да и за себя до горки. Тихий не рад был сказанному, но знал, что смолчать не мог: ревность, пакостница, не дозволила. Вольша унице дорог. С того Хельги знал, что тягаться с мертвым не может: ни отвадить его, ни припугнуть, ни в морду сунуть для острастки.

Много время спустя, Раска заговорила:

— Олежка, — вздохнула тяжело, — про Вольшу дурного не говори. Ты об нем не знаешь, да и обо мне тоже. Сколь зим он был рядом, сколь оберегал — тебе невдомек. Он один со мной возился, только от него слыхала доброго слова и видала утешения. До самой своей смерти берег меня, и не тебе его судить. Одна беда — любил меня крепко. А я виновата перед ним, да так, что не обсказать.

— Раска… — Хельги сунулся было к ней, но она оттолкнула легонько рукой.

— Правый ты, уговорил меня Вольша, разжалобил. Пошла за него с того, что пеклась о нем, и тут ты угадал. Задолжала я ему и отплатила, — высказала, да и глянула на Хельги: на ресницах слезы, во взоре печаль.

А Тихий едва злобу удерживал:

— И как? Сладко было с нелюбым?

— А тебе сладко было, когда на ладью за мной сунулся, под мечи себя подвел? — и взором опалила. — Ты-то долг свой передо мной помнишь. Ай не так? И чего ж на меня ругаешься, коли сам такой?

— Не путай! — злился. — Ты не просила, сам порешил идти за тобой!

— Вот и я сама порешила пойти за Вольшу⁈ — и Раска вспыхнула! — Тебе можно платить, а мне — нет⁈ А теперь раздумай, каково бы мне жилось, если б тебя посекли⁈ Хельги, богами светлыми заклинаю, перестань расчет передо мной держать!

— Раска, так донимаю тебя?

— Олежка, — качнулась к нему, — не донимаешь. Я тебя донимаю, я обуза тебе. Пойми ты, не хочу долгов плодить, расплачиваться тяжко.

— Глупая. Расчета с тебя не спрошу, жалиться и долгом попрекать, не стану. Слово даю, — дотянулся до Раски, обнял, согрел руками озябшие ее плечи.

— Тогда не бей по больному, — всхлипнула. — Почто так о Вольше? Он рядом был, он берег.

А Тихий едва не взвыл:

— Раска, прости. Хотел ведь раньше приехать. Забрал бы тебя, уж прожили как-нибудь.

Она посопела малое время, прижавшись щекой к его груди, а потом затрепыхалась:

— Забрал бы он, гляньте. Сколь раз говорить, вольная я. Почто за меня думаешь, чай, своя голова есть. И с чего я с тобой жить-то должна? С какой такой радости?

Хельги оглядел шалаш, кинул взгляд на небо, какое просветлело, избавившись от туч и уж не сочилось дождем:

— Жалею тебя, Раска, жалею. Знаю ведь, что люб тебе, вот и зову с собой. Ты раздумай, красавица, упустишь меня, обратно не воротишь, — улыбнулся, глядя на солнце, какое показалось из-за облаков.

— Ништо, один не останешься, — усмехнулась Раска. — Я упущу, так другая к рукам приберет.

Хельги оглядел уницу, разумев, что боле не сердится. Хотел дальше потешаться, но с языка соскочило иное:

— Раска, ты запросто так злобу не отпускаешь. Обещалась уплыть от меня, грозилась потонуть. А теперь сидишь, зубоскалишь. Это вот с чего?

Ждал, что осердится, ждал и слез, и бровей нахмуренных, а услыхал иное:

— Да так просто и не обскажешь, — вздохнула, голову к плечу склонила: — Будто легче стало и задышалось привольней. Ты вот слова обидные кинул, но ведь верные они. Я себя корила за бестолковую свадь, а через тебя разумела, что не одна в том виноватая. Вольша поумней других был, любого мог уговорить. Вот и меня сумел. А ведь знал, что и без свади его б не оставила.

Она помолчала малое время, а потом брови изогнула удивленно:

— Вот об чем берегиня вещала. Все мне во благо обернется.

— Что еще за берегиня? — Тихий качнулся ближе к Раске, разглядывал глаза ее бедовые.

— Так эта… — замялась: — Ты чего выспрашиваешь? И чего жмешься ко мне? Не помню, чтоб дозволяла!