— Хорошо, что ты не жалуешься на мой удар. И я рад, что на твоем лице нет синяков. Раска, я умею бить, твоя красота не пострадает, — он улыбался до того жутко, что уница вздрогнула.

— Арефа, — окликнул вой, — Военег вернулся.

— Как не вовремя, — скривился царьгородец и поднялся навстречу ражему мужу, какой показался на поляне. — Ну что там? Как пойдем? Через Овражки или через Ломково?

Военег прищурился, оглядел Раску, послед нахмурился и высказал:

— Что так, что так. Сам выбирай. Но я б пошел через Ломково, веси малолюдные, оно тебе на руку.

— Хорошо, так и поступим, — Арефа посмотрел на небо, какое уж занялось зарей. — Собирайтесь, выдвигаемся.

Раска вздохнула глубоко, и, припомнив наказ Велеса, громко сказала:

— Хельги Тихий настигнет тебя и за все спросит! Отольются тебе мои слезы, пёс! — умолкла и огляделась, увидав пристальный взгляд воя, какого называли Военегом.

— Какие слезы, молодая госпожа? Не вижу на твоих щеках влаги, — ухмыльнулся Арефа.

— Пора, — вой с долгой бородой подвел коня. — До высокого солнца надо пройти Ломково.

— Пройдем, — отозвался чернобровый и обернулся к унице: — Умойся, приказываю. Я не люблю запачканные лица. Военег, отведи ее к реке. Упустишь, пожалеешь, что родился.

Бородатый вой шагнул к Раске, поднял ее, будто утешницу* тряпичную и потянул к воде. Там на пологом бережку прошептал тихо, сторожко:

— Кем тебе приходится Хельги Тихий?

— Жених, — Раска подалась к вою, в глаза заглянула. — Не своей волей ушла с Арефой. Силой увезли.

— Куда он тебя? — шептал Военег.

— В Цареград. Там моя погибель, — уница глядела горячо, молила взором.

— Не нравится он мне, — Военег сплюнул. — Склизкий, увертливый. Нанял меня седмицу тому, да не обсказал, что воевать придется с девицей. Стало быть, ты невеста Тихого? Встречался с ним разок, он живь мне оставил.

Вой умолк, будто раздумывал об чем-то, а Раска опустилась на колена и принялась смывать с лица пыль и грязь. Слово боялась молвить, спугнуть надежду, какая сверкнула малым лучом над головой неудачливой уницы.

От автора:

Ты мое семя — Велес покровитель купцов, торговцев.

Утешница — кукла.

Глава 27

Глава 27

— Ньял, останься, едва на берег сошел, а уж в сечу торопишься, — Хельги заткнул топорик за опояску, пригладил соскобленные виски*. — Береги ладьи, а ну как спалят к псам.

— Я не в твоем десятке, ты не можешь указывать мне, что делать, — северянин закинул за спину крепкий щит. — Одного не отпущу, ты пропадешь без меня, Хельги Тихий.

— Гляди, не тресни от хвастовства, Ньял Лабрис.

— Я тресну только с мечом в руке, — кивнул варяг. — Хельги, я понял, что ты уже поймал много разбойников. Но те, которые были на лошадях, сбежали и спрятались вон в той веси. Я не ошибся?

Ньял указывал мечом на селище, которому и названия-то не было: пяток дворов за забором с крепкими воротами.

— Верно говоришь. В веси мужи матерые, их на испуг не возьмешь, — Хельги сплюнул зло. — Буеслав там.

— Ньялка, — Ярун влез, — ты б пригнулся. Кусты хилые, зацепит стрелой. Ростом-то тебя не обидели, а тати бьют метко, в черед. Гляди, дыры в заборе. Оттуда и летит.

Лабрис присел, да и Хельги пригнулся.

— Осьма увел десяток к леску? — Тихий огляделся.

— Увел. Прошли по берегу. Налетят, когда ворота подломим. Хельги, твоего слова ждем. Велишь, так я мигом ратных упрежу, и двинемся.

— Куда двинемся-то? Стрелы пузом ловить? — Тихий хмыкнул. — Ворота сжечь можем, но домки тесно стоят, людишек подпалим. Буеслав не дурень, чай, прикрылся ими как щитом. Нет, друже, тут иное надобно.

— Ты уже все придумал, — Ньял глядел, прищурившись. — И я догадался. Ты пойдешь один и вызовешь своего Петела на поединок.

— Эва как. Ты ведун?

— Я твой друг. Мы ели кашу одной ложкой. Я слышал что ты говоришь во сне, и знаю много твоих мыслей.

— Хельги, ты ума лишился? — ближник затрепыхался. — Пойдешь к нему, а тебя стрелой посекут! Глянь, перед воротами лужок, все как на ладони!

— То мне на руку, — Тихий надел подшлемник, шелом и поднялся. — Скажи Богше, чтоб уготовил лук.

Хельги достал из-за опояски кус берёсты, на каком загодя нацарапал слов для кровника:

— Привяжи к стреле, и скажи ему, чтоб метнул что есть мочи. Должон достать до ворот, а коли силы есть, пусть перекинет за забор. Буеслав ватагу свою растерял, голос его теперь тих, ежели откажется от боя, люди его слушать перестанут. У него один путь, выйти супротив меня и показать, что силы в нем еще есть. Разумел?

— Если он будет просить за своих людей, ты отпустишь? — варяг оправил тяжелый шелом.

— Никто не уйдет. Плевал я на его хотелки. Торговаться не стану.

— Хельги, он вызверится. Чай, догадается, что живым ему не уйти. Сечься будет страшно, — Ярун нахмурился. — Может, сожжем все к псам? Паленым запахнет, сами к нам выскочат.

— Людишек губить не дам. Да и вас под стрелы не поведу. Иди к Богше, пусть тетиву натягивает. И не гляди на меня так, живой я еще. Пошли человека к Осьме, вели сказать, чтоб уготовился. Как Петел выйдет за ворота, как начнется стык меж нами, пусть ползут вдоль забора. Когда один из нас упадет, чтоб не медлил и брал весь. И ты не спи, увидишь, что десяток Рыжего влез в ворота, спеши на подмогу.

— Да понял я, чай, не безмозглый, — ближник вздохнул тяжко и ушел, прячась за кустами.

Хельги затих, потонул в думках: вспоминал о Раске. Нынче впервой злился перед битвой, не шутейничал, не взвивал удаль. Тряхнул головой, сгоняя тяжкие мыслишки, оглядел своих людей, какие с рассвета сидели в кустах, дожидаясь его слова.

— Я догадался о тебе и о ней, — подал голос варяг. — И я больше не хочу говорить с тобой об этом. Когда ты убьешь своего врага, я уйду на кнорре и вернусь нескоро. Мне нужно много времени, чтобы печаль ушла. Я не приду в твой дом и не сяду за свадебный стол. Подарков я тоже дарить не стану. Но это не значит, что ты перестал быть моим другом.

— Догадался, стало быть, — Тихий сжал кулаки и поглядел на Ньяла.

— У красивой Раски блестели глаза, когда она говорила о тебе. Я почувствовал сердцем, что она не моя. В этом никто не виноват. И это не значит, что я хуже тебя. Не скажу, что рад, но и злости не чувствую.

— Больно тебе? — Хельги положил руку на плечо северянина.

— С чего ты взял? Я найду себе самую красивую девушку и сделаю ее своей женой. Ты будешь долго завидовать мне, Хельги Тихий, — Ньял помолчал малое время: — Мне очень больно.

— Не держи зла, друже.

— Я не обижен. Ты был честен со мной, как и всегда, — варяг вздохнул. — Убей поскорее этого Петела, и мы выпьем. Будем пить долго, пока не упадем.

— Выпьем.

Боле не сказали не слова: сидели молча, глядели в разные стороны.

Через малое время услыхали, как просвистела стрела, пущенная Богшей; та полетела высоко и вскоре скрылась за воротами веси.

— Хороший лучник, — Ньял кивнул. — Теперь надо ждать.

Сидели долгонько: солнце коснулось боком дальнего леса, позолотило верхушки дерев и зарумянило небо. День таял, уступал место вечеру, но еще упирался, не хотел гибнуть во тьме.

Хельги, вспомнив о чудном, заговорил:

— Ньял, третьего дня прибились к нам двое мужиков. Сказали, что местные, вернулись с торга. Говорят, шкурок беличьих продали. Телега справная, в ней чуть снеди и охотничий лук. В кошелях по две куны. Поршни хлипкие, рубахи истертые. Но, чую, непростые. Один, какой на задке сидел, все рукой хватался за опояску, будто хотел достать меч из ножен. Откуда у охотника меч?

— Нужно присмотреть за ними, — варяг кивнул понятливо. — Лук отобрали?

— Нет, оставили, еще и стрел поднесли, — ухмыльнулся Хельги. — Ты меня за дурня держишь? Сам отнял и отдал Оське.

Варяг открыл рот ответить, но в тот миг из-за забора вылетела стрела и ткнулась в землю близ кустов.

— Видал? — Хельги оглянулся на друга. — И у них лучник справный.

Ярун, прикрывшись щитом, дополз до стрелы, вынул ее из травы и потянулся обратно в кусты:

— Ответил, — отдал кус берёсты Хельги.

Тихий и читать не хотел, чуял, что Буеслав согласился. Однако глянул в послание, увидав: «Один на один. Я убью тебя».

Хельги поднялся, взял щит и без раздумий шагнул на лужок, уж не слушая, как ругается Ньял, как злобно ворчит Ярун. Шел, не клонился, голову держал ровно, спины не гнул. С каждым шагом чуял силу, но боле всего — правду, какая вершилась сей миг.

Тихий глядел вперед себя и горячо шептал слова, какие шли от сердца:

— Ты слышишь, Златоусый, зовущего тебя. Мое сердце честное, мое дело — правое. Появись в моей живи пламенным оком, награди огнем воинским. Кинь слово мудрое, пусть летит надо мной. Ты указал мне путь, и пусть будет так, как будет*.

У ворот Хельги встал как вкопанный, стукнул дважды мечом о железный край щита и принялся ждать. Через малое время ворота скрипнули, распахнулись, и перед Тихим встал он, Буеслав Петел.

Хельги долго глядел на кровника, примечая многое. Вой крепкий, даром, что поживший: стоял, будто корни в землю пустил. Плечи широкие, руки долгие, глаз вострый.

— Щенок Добрыни Шелепа? — голос Буеслава, громкий и наглый, разнесся далече: тати, что прятались за забором, загоготали.

В том и узрел Хельги слабость ворога; тот шел бахвалиться удалью, показывать своим людишкам, сколь силен и храбр. С того и промолчал Тихий: унял злобу, задышал ровно.

Петел пристукнул мечом о щит, взмахнул клинком, распотешил тех, кто глядел на стык: свист послышался, гомон, слова полетели обидные.