— Врёт! Всё врёт, злоязыкая! — купец кричал тише, и все с того, что с самого утра препирался с Раской: устал и охрип.

— Я вру⁈ Да пусть земля подо мной проломится, пусть гром грянет и треснет меня в темечко! Синее, говорю! Синее!

Народец, какой собрался поглядеть на эдакую потеху — смеялся! Иные за Раску кричали, но были и те, кто стоял за купца: им уж доводилось с ней торговаться.

— Синее? Так иди отсель! Иному продам! — бедолага упирался, вытирал рукавом вспотевший лоб.

— Квит, — хохотал одноглазый мужик из толпы, — да кто купит-то? Отдай ей, инако ославит тебя на весь Новоград. Это ж Раска Строк, язык, что помело. Вот угораздило тебя с ней закуситься. Дал бы цену сразу, глядишь, выгадал резану, другую.

— Вот, дяденька, слыхал? — Раска указала на говоруна. — Ославлю, как есть ославлю! Дай цену, какую прошу, а я тебе в мену кошель для жёнки. По рукам?

Купец тоскливо оглядел людишек, какие затихли, ожидая ответа, торг, пестрый и многолюдный:

— Забирай, — завязал мешок и кинул его Раске. — Послед ко мне не приходи. Увижу, сбегу, заноза болтливая.

— Спаси бо, дяденька, — заторопилась уница, достала серебра из-за опояски и протянула Квиту. — И вот тебе подарок обещанный.

Подала и кошель, какой изукрасила тем днем.

— Хороший, — купчина удивился. — Сама?

— А то кто же? Сама, дяденька. Прощай, — Раска двинулась в толпу, какая начала редеть: потеха кончилась.

Прошлась по рядам, придерживая крепко нетяжкий мешок: глядела на товар, слушала разговоры, а думала о Ньяле, какого проводила на рассвете в путь. Варяг прощался с тоской во взоре, да и она печалилась: жалела северянина, послед уговаривала не думать об ней. Ньял слушал, кивал, но, все одно, звал с собой. Правду сказать, Раска задумалась: хотела повидать и новых мест, и моря бескрайнего, и людей иноземных. Потом вспомнила про окаянного Хельги, а послед — об Уладе, о хозяйстве, о припрятанной деньге, да и отказалась: не сумела унять домовитости. Ньял, будто догадавшись об ее думках, хохотнул и согласился, пообещав, что вернется и спросит еще раз. На том и расстались: легко и без обид.

Раска улыбнулась, вспоминая северянина, и двинулась в ряд, куда заглядывала частенько, да не с того, что была нужда в товаре, а из жалости. Сколь раз видала у лотка с иголками девицу-подлетку, а рядом — неприветливую бабу, какая всякий раз норовила ее обидеть: то подталкивала в спину, то щипала за бок, то ругалась обидно. Раска давно уж догадалась, что подлетка тётке не дочь и не родня: свое чадо берегут, а чужое — не жалко.

Уница близко не подходила, зная, что в свое дело лучше не встревать, но всякий раз злилась, глядя на обидчицу: вспоминала тётку Любаву, от какой натерпелась по малолетству. Но сегодня, словно толкал кто, пошла прямиком к торговкам.

Приценилась к иголкам, выбрав самую большую. Торговаться не стала, отдала деньгу подлетке и спросила:

— Как звать тебя?

— Сияна я, — девица прошептала и кинула тревожный взгляд на тётку.

— Родня где?

— Тебе что за дело? — баба встряла. — Нет у нее родни. Мать отдала на прокорм*.

— Вон как. Сама не осилила, значит.

— Да что ты прилипла-то? — тётка озлилась.

— Сияна, а откуда ты? — Раска чуяла, что и у самой злоба недалече.

— Из Суров, — подлетка носом шмыгнула, слезу пустила.

— Мамка давно тебя отдала? Обратно когда заберет?

— Заберет она, как же, — тощая влезла. — Отдала, да в тот же день и померла. Лежала на бережку, пока не схоронили. Хворая, видать, была. Они обое по миру шли: ни кола, ни двора.

Раска нахмурилась, сжалась: девчонку пожалела, да сильно так, будто за ближнего обиделась. Промеж всего увидала на руках Сияны синяков, приметила и худобу, и одежки плохенькие. С того и разумела — прокорм едва ли не голодный, в чужом дому — чернавкой. Раска наново вспомнила живь свою неотрадную при Любаве, да и, недолго думая, порешила:

— Вот что, отдай мне Сияну, — уница достала из-за опояски ногату. — Одна я, будет мне подмогой.

— А не врешь? — у бабы аж глаза заблестели. — И торговаться не стану, забирай. Слышь, Сиянка, к ней иди. А ты, не знаю, как звать, без всего ее забирай. Ни рубахи не отдам, ни кожуха. Все мое, все!

— Заберу, — Раска кивнула. — Сияна, сколь зим тебе?

— Десяток и еще четыре, — ответила подлетка.

— Ступай за мной и не бойся, — поманила девку за собой, повела прочь от тощей бабы, какая не кинула ни одного слова: ни доброго, ни прощального.

— А тебя как звать? — подлетка торопилась за уницей.

— Раска я, Строк.

— Мешок понесу, — Сияна протянула тощую руку.

— Иди уж, помогальщица. От ветра качаешься, а нести собралась. Отец твой тоже помер?

— Ушел на рать, да не вернулся. Мы с матушкой вдвоем жили. Худородные*.

— Я и сама безродная. Будем вместе. Ты вышиваешь, Сияна?

— Умею, — девчонка семенила за уницей. — Я много чего умею.

— Поглядим. Пока в дому мне поможешь, а когда ягода созреет, собирать пойдем. Гриба, ореха — тоже. Научу хлеба ставить.

— Умею. Матушка опару хорошую делала*.

— Добро. Будешь корову доить, за птицей ходить, а в страду всем работы хватит. Коли справишься, выучу пояса плести. Деньгу заработаешь, еще и приданого себе соберешь.

Сияна всплакнула тихо, утерлась:

— Благо тебе.

— Еще дом не видала, а уж благо даришь.

По улице прошли скоренько и в проулке не задержались, а через малое время влезли на подворье.

— Ктой-то? — Гостька тут как тут. — Сродница твоя?

— Здрав будь, дяденька, — Раска взяла Сияну за руку. — Теперь сродница. А ты чего в дому? Утресь, видала, собирался на реку рыби поймать.

— Да какой рыби, — завздыхал сосед. — К плевальщику* опоздал. Наняли его аж до шапки лета*. Ты сама-то успела?

— Нет, — Раска едва ногой не топнула от досады. — Дядька, он один что ль в Новограде? Еще-то есть? Бежать надо, нанимать.

— Опомнилась. Все уж наняты. Самому плевать придется, уж что вырастет, то вырастет, — ворчал кудрявый Гостька. — Слыхал, Буян с подворья Тихого умеет. Да к нему разве сунешься? Он закуп, так тебе Хельги его и отпустил.

Раска вздрогнула и насупилась: с прошлой ночи таила обиду на пригожего. Как пришла домой после злого разговора, так и порешила не вспоминать о нем.

— Ладно, сыщу сама, — Раска кивнула кудрявому и потянула Сияну в дом.

Едва ступили на порог, выскочила Улада: по яркому взору уница разумела — берегиня явилась.

— Сияна из Суров, — высказала нежить. — Ко времени ты и к месту.

— Ой, — подлетка руками замахала и подалась от берегини. — Щур меня.

— Не бойся, — Раска толкнула испуганную девчонку на лавку и обернулась к Ладе-Уладе: — Почто сироту пугаешь?

— Не сирота она, отец жив, — нежить кивнула. — Грядет что-то, а я впервой не вижу ясно. И все через тебя, Раска. В полотне твоем нить* натянулась: порвется ли, вильнет — неведомо. Боги играются, их промысел. Одно знаю — Сияна к добру.

— Как скажешь, — вздохнула Раска и сбросила надоевший мешок с житом.

— Расушка, а кто это? — Улада очнулась.

— С нами будет. Тебе помощница.

Раска пошла в клеть и принялась хлопотать о подлетке: рубаху дала новую, запону сыскала. Послед отправила Сияну с Уладой влазню топить, воды носить, а сама села на лавку и пропала в думках.

Через малое время разумела: слезы навернулись и покатились по щекам.

— Мог бы, женой назвал? — поминала уница Тихого. — Оно конечно, для чего жена, когда вокруг девок полным полно.

Сидела, утирала слезы рукавом, а послед и вовсе взвыла:

— Зачем встретила тебя? Сердце себе рвать? — рыдала. — Пропади она пропадом, любовь эта окаянная!

Как прорыдалась, так и опомнилась: пошла по хозяйству суетиться. Пока работой себя гнула, все думку в голове держала: боялась остаться без репы, не найти плевальщика.

Перед сумерками выскочила на улицу, побежала по соседям, да узнала весть плохую: опоздала везде. Шла домой, ногами едва перебирала, послед встала столбом и высказала кусту, какой попался на глаза:

— Гордость не прокормит. Не будет урожая, что я Уладе на стол поставлю? А Сияне? Серебром за репу платить, на торгу брать? Ну уж нет! Ладно, Хельги, пойду к тебе. Деваться-то некуда. Велес Премудрый, не оставь, помоги.

Двинулась к дому Тихого, дошла до ворот и остановилась: то злобу унимала, то слезы удерживала, то просила сердечко не стучать громко, не выдавать ее, несчастливую.

— Ладно, — опомнилась, ногой топнула и сжала кулачишки. — Семь бед — один ответ.

Вошла в ворота и увидала Хельги. Тот сидел на приступке, постукивал прутом по столбушку крылечному: с виду — сердитый, по взгляду — и вовсе в гневе.

— Здрав будь, — Раска голоса своего не узнала: истончился, дрогнул.

Тихий выронил палку из рук, подскочил, бросился было к унице, но остановился на полпути и прищурился:

— И тебе не хворать, — ухватился за опояску, выпрямился. — За каким таким делом?

— Так это… — запнулась и умолкла.

Хельги взором обжег, послед вздохнул и едва заметно улыбнулся:

— Порчу снимать?

Раска опять слов не нашла, а вот румянцем залилась таким, что жарко стало.

— Чего молчишь? — Тихий подошел близко. — Тебя здесь целовать или в кусты потащишь?

В тот миг вспомнился унице вчерашний вечер и поцелуй, каким наказал пригожий. С того горько стало: обида точила, гордость колола.

— Зря пришла, — прошептала и подалась к воротам.

— Постой, Раска, — Хельги не пустил, взял за локоть. — Дурость сказал, не злись. Если б ты не пришла, сам к тебе явился.