Это был предел того, что я умел; к сожалению, я никогда не был мастером утешения. Я умел писать, это да — мне было легко переносить чувства на бумагу. Иногда я мог даже произнести их вслух, если никто не смотрел.

— Может, однажды станет легче, Дэн. Может, однажды нам станет легче, — прошептала она, прежде чем отстраниться и подойти к Эразму, чтобы заставить его перестать пить. Она осторожно забрала у него бокал и придержала самого Эразма: казалось, он едва держится на ногах.

— Эразм, пока ты окончательно не отключился, может, отдашь Дэну… ну, ты сам знаешь.

Он порылся в сумке и вытащил сверток не больше книги, обернутый в простую коричневую бумагу и перевязанный грубой бечевкой. Эразм посмотрел на неё с благодарностью, а затем пояснил:

— Пару недель назад нас попросили освободить виллу. Комната Арьи оставалась такой же, какой она её оставила перед отъездом в Мегиддо… — Я хотел что-то сказать, но он, кажется, прочитал мои мысли: — Я бы никогда не попросил тебя об этом, да и Химена, считай, всё сделала сама. В общем, мы принесли тебе кое-какие вещи, которые тебе, возможно, захочется оставить у себя.

Я не знал, что в этом свертке, но взял его с комом в горле. Мне до боли хотелось открыть его, но не при них. И снова мои друзья сумели понять то, что я не мог произнести.

— Провожу этого пьяницу в ту комнату, ему лучше прилечь. А потом подумаем об ужине, — мягко сказала Химена, бросив на меня короткую улыбку.

Когда они ушли, я издал сдавленный вздох. Я был благодарен Химене и Эразму; я был уверен, что только они способны понять мои чувства. Вот уже год мой разум был в другом месте — вероятно, он навсегда застрял в том самом мгновении.

Я застрял в памяти о её последней речи и дрожащем голосе. О её словах и болезненной красоте того, что она говорила. О её влажных зеленых глазах и слезах, бегущих по бледному лицу. О её руке, заносящей кинжал, и о лезвии, вонзающемся в плоть.

Я помнил хлынувшую кровь и её майку, пропитавшуюся ярко-алым вокруг сердца. Её подкосившиеся колени. Моё остановившееся сердце. Мои бегущие ноги. Мощь её чувств ко мне, столь созвучных моим собственным.

Я помнил горькое осознание, что это последние секунды вместе. Последний слабый шепот. То, как она в последний раз открыла и закрыла глаза. Последний удар сердца, который, казалось, разорвался у меня в ушах.

Я прижался лбом к руке и зажмурился; плечи дрожали, как листья на ветру, руки тряслись, губы не слушались. Этот сверток, в котором была частичка Арьи, давил на моё сердце тяжелым камнем. Что бы там ни было, мне это было необходимо.