— Понятия не имею, грешил мой папочка с местными крестьянками или нет, — ответила она. — Но Шестая — это я! Хоть Люба-Любочка, хоть тыква-тыквочка, но Шестая!

Я покачал головой.

— Уймись, тыквочка. У меня есть план, как пустить Орден Пяти по ложному следу. И если ты будешь вести себя хорошо, я с тобой им поделюсь…

Она вдруг в одно мгновение оказалась рядом со мной, но не напала, нет. Как ласковая кошечка льнет к хозяину, так и Люба оказалась у моих ног, нагая, прикрытая лишь золотом длинных кудрей и повязкой на бедре.

— Тиффано, отпусти меня, пожалуйста… Я буду очень хорошей девочкой…

Люба скользнула рукой у меня по ноге, пальчиком вывела на колене незамысловатый узор, от которого бросило в жар, а потом поднялась выше и…

— Прекрати!.. — я хотел оттолкнуть ее, но моя рука замерла, едва коснувшись плеча безумицы.

— Я сделаю все, что захочешь… — она потерлась щекой о мое колено и подобрала волосы, обнажив шею с хрупкими позвонками, которы мучительно хотелось поцеловать.

Я прикрыл глаза, с ужасом обнаружив, что голос пропал, а плотское влечение сделалось нестерпимым. Безумица обвила меня подобно ядовитой змее, чей яд так желанен и парализует свою жертву.

— У меня… — выдавил я, — особые желания…

— Чего же ты хочешь? Говори. Не стесняйся… Я все умею, все сделаю… — в ее голосе появились бархатные нотки, от которых в теле разливалась сладкая дрожь.

Господи, дай же мне силы… Я погладил ее по голове и за подбородок заставил поднять ко мне лицо, чтобы заглянуть в эти до одури громадные серые глаза. Клубящееся в них безумие было подобно ушату холодной воды.

— Я хочу, чтобы ты меня вспомнила, Люба.

И уловив в ее глазах досаду и растерянность, я добавил:

— Да, вот такой я… извращенец.

Отодвинув ее от себя, я на негнущихся ногах пошел прочь.

Решетки поставили на следующий день. Моя пленница вела себя на удивление смирно, сбежать не пыталась, все утро просидела в библиотеке. Уж не знаю, читала или делала вид, что читает, есть не просила. И вот последнее меня очень обнадежило. Однако есть ей все равно требовалось, поэтому обед я принес сам — разделить с ней трапезу и проверить, что с ее тенью.

Люба сидела в кресле с книгой в руках, подобрав ноги под себя и кутаясь в одеяло. Тень послушно повторяла ее позу на полу. На мое приветствие отлика не было. Безумица принципиально не замечала меня все то время, пока я гремел посудой и выставлял из ящика на стол в библиотеке разные вкусности, которые вардовый кашевар наготовил специально для нее.

— Кушать подано, — наконец объявил я. — Кстати, если пообещаешь не устраивать поджогов и не баловаться с огнем, разрешу растапливать камин.