Морган же на миг оцепенел от запредельной, выворачивающей внутренности боли, а затем его восприятие обрело кристальную ясность. Течение времени замедлилось в десять раз. Автомобиль подскочил, перевернулся в воздухе – голова водителя плавно

мотнулась из стороны в сторону – а затем приземлился на крышу. Брызнули во все стороны стёкла. Ремень безопасности врезался в плечо и грудь.

Жгучее летнее солнце схлынуло. А потом в опустевшем окне показались на фоне опрокинутой улицы и чахлых вишен разделительной полосы знакомые потёртые ботинки и узкие тёмно-синие джинсы.

– А я-то надеялся, что ты не станешь мешаться под ногами, – раздалось скрипучее.

– Уилки, – выдохнул Морган и, преодолевая приступ дурноты, защёлкал кнопкой, чтобы отстегнуть ремень. – Я-то думал, что ты не вредишь обычным людям.

– А я и не врежу.

Ремень со змеиным шипением выскользнул из гнезда и прилип к сиденью. Морган рухнул бы на осколки, если б его не подцепили за воротник и не выдернули одним движением наружу. Он с трудом встал, упираясь руками в колени, и закашлялся.

– А это тогда что? – кивком указал он на разбитую машину. Ни одной целой хрупкой детали не осталось. Фары выглядели так, словно по ним с кувалдой прошлись.

Уилки стоял, поглаживая раздвоённую вишню, и взгляд у него был весьма недовольным.

– А это, друг мой, сломанный механизм. Водитель не пострадал. Он очнётся через четверть часа. Но только он.

Морган замер. Только сейчас стало понятно, что дыхания Годфри не слышно. Между тем грудная клетка Джона Салливана поднималась и опадала ритмично, как во сне.

– Что ты сделал с моим отцом?

– Пока ничего фатального, – уклончиво ответил Уилки и отступил от разделительной полосы. Под его ботинками хрупнуло стекло. – Но сделаю, как только ты соизволишь отойти.

В костях появилась та же изумительная лёгкость, которая предваряла самые безумные, самые рискованные выходки. Дыхание выровнялось; исчезла усталость и боль в плече, куда врезался ремень.

– Почему? Ты же не трогаешь людей… – произнёс Морган и осёкся.

Озарение пришло внезапно, но верить в это не хотелось.

Обмякшее сложение. Восковые губы, как у Костнеров. Лицо и шея, точно опухшие. Запах мокрой бумаги, как от Кристин..

Уилки отвёл взгляд в сторону.

– Вижу, ты и сам всё понял. А сейчас просто отойди. Не смотри, если так будет легче.

– Нет.