– Значит, вот что тебе нужно, – произнёс он тихо жутко – так, словно кто-то провёл гвоздём по ржавому столбу. – Оправдание. Как же

я раньше это не понял… Повод уйти. Да, тебе трудно жить, мальчик, не знавший страха. Даже сбежать нормально не выходит. Ничего, – повысил он голос. – Я дам тебе его.

Кипящий металл в груди и в голове точно остыл в одно мгновение и покрылся белой изморозью – такой же, как на экскаваторах и грузовиках на краю площади.

– Дашь – что?

– Выбор, – улыбнулся Уилки нежно, успокоительно. – Странное слово для того, что ты желаешь, но пусть будет такое. Подойди сюда, Морган Майер.

И в то же мгновение, как сто лет назад, на пустынной дороге между Сейнт-Джеймсом и Форестом, воля исчезла. Тело отныне подчинялось чужому слову и взгляду, а он, Морган, стал всего лишь наблюдателем, по-настоящему беспомощным.

– Подойди сюда, – повторил часовщик, всё так же улыбаясь, и глаза его сияли невыносимо, и горел венец в спутанных волосах. – Подойди сюда и разуйся. Да, да, так, совсем.

Моргану захотелось заорать: «Что?!», но он не смог. А вместо этого наклонился и аккуратно распустил шнурки и разулся, затем снял носки и, скатав, положил в правый ботинок. Обледеневшая мостовая в первое мгновение обожгла, но через несколько шагов ступни онемели. Между камнями поблёскивал маленький зеленоватый осколок от бутылки; на нём осталась тягучая красная капля.

А Уилки рассмеялся вдруг – и поклонился, как на балу:

– Потанцуем, красивый человеческий мальчик? Прежде это было излюбленное развлечение на холмах. Позвать такого юного, прекрасного и заставить его плясать, пока он не забудет себя или не упадёт замертво от усталости. И те немногие, кто выживал,

возвращались домой и весь остаток дней своих грезили о том, чтобы вернуться. Потанцуем, дружок? И это тебе тоже не нужно, кстати.

Пальто Моргана полетело на мостовую. Ошеломляюще холодный зимний ветер в одно мгновение пронизал кашемировый свитер, обласкал кожу. А в следующую секунду одна тёплая рука легла на талию, другая – плотно обхватила ладонь.

Уилки был совсем рядом – с улыбкой на устах, пылающий светом закатного солнца и очень злой.

– Беспомощность? О, ты не знал, что такое беспомощность, милый мальчик. А теперь запоминай, что ты чувствуешь, потому что это она и есть. Заносчивую королеву заставили плясать в медных туфлях по горячим углям, пока ноги её не почернели и не растрескались, и красный сок не потёк сквозь трещины, и тогда она умерла от боли. Я очень милосерден и потому дозволяю тебе танцевать босиком и

всего лишь на камнях в мороз. Твои ноги не почернеют; по крайней мере, не сразу. Ты ведь сейчас даже не чувствуешь ничего. Уже потом, дома, твои красивые белые ступни начнут гореть. . Или, быть может, омертвеют, и добрый врач заменит их на протезы. Ты