останешься жив и почти не будешь хромать, но навсегда запомнишь, что значит по-настоящему «нет выбора». Раз-два-три, раз-два-три…

Нравится? Я прекрасно танцую. Когда-то мне равных не было в этом.

Морган уже не ощущал почти ничего; ноги до колена потеряли чувствительность, а каждый шаг, каждый такт оставлял на мостовой след тёмно-красных капель, и левая ступня была измазана в крови. И ледяной ветер до онемения выстудил кожу, превратил лицо в фарфоровую венецианскую маску – улыбнись, и по щеке трещина пойдёт.

Реальными оставались только две горячие ладони – на талии и в руке, и пылающие золотые очи напротив. А ещё – вязкое, тёмное чувство, которое поднималось изнутри его существа.

Чувство, перед которым отступала звенящая адреналиновая пустота, тело становилось тяжёлым и неповоротливым.

«Страх?»

Это осознание было сродни мистическому озарению. Всё вдруг обрело смысл. Истории о диких зверях, которые отгрызали себе лапу, попав в капкан, больше не казались чем-то из разряда невероятного. И Морган понял, что желает только одного: оказаться как

можно дальше от Уилки. Любой ценой, пока ещё не слишком поздно.

«А если поздно?»

Страх разрастался, заполняя собой каждую клетку, застревал в горле и душил.

– Нет выбора. – задумчиво повторил Уилки, делая поворот и принуждая партнёра следовать за собой в танце. – Что ты можешь знать о выборе, глупый хороший мальчик? Выбирал ли ты – быть свободным ветром меж холмов или быть заточённым в башне? В каменной башне со скрипучим механизмом на верхнем этаже. С окном, из которого видно море, до которого ты никогда не дотянешься.

Морган уже почти не слышал его; звук доносился издалека, а реальным в целом мире был только страх. Онемевшие ноги передвигались деревянно, неловко, словно у марионетки.

Или уже омертвевшие?..

«Я хочу умереть, – понял он и даже немного удивился. – Только чтобы это закончилось».

А Уилки продолжал говорить.

– Мне шили одежды из рассветной дымки, из девичьего румянца, из росы, дрожащей в паутине, из солнечного света, утонувшего в капле крови ребёнка, которого ужалила змея. А теперь… Молнии и пуговицы, крючки и цепи – всё жжёт, всё кусается, и я даже одеться не могу сам. Что ты знаешь о выборе, милый мальчик? Что ты знаешь о том, каково это – отдать всё не ради того, чтобы сделать лучше или спасти, но ради того, чтобы иметь крохотный шанс собрать из осколков прежний мир? И потом целую вечность удерживать эти осколки, и в каждом видеть собственную искажённую тень, такую уродливую… и никогда, слышишь, никогда не отводить взгляда.