- Что «и»?

- И потому что сдохнуть никак не мог, - тихо и колюче-терпко.

- Ты... Когда пал, ты обратился против Него?

- Против всего, - Аарон не избегает моего взгляда и тем не мене, не смотрит. Сейчас Зарецкий так далеко от меня, как только может быть. Смотрит на собственные шрамы, рассматривает грехи и ошибки, ворошит, как угли, воспоминания. И, несмотря на короткие фразы, на понятные, но, в общем-то, размытые объяснения, от его воспоминаний несет пеплом и кровью. Запах так силен, что мне кажется, я чувствую его во рту.

- Мне жаль, - качаю головой и не шевелюсь, замечая, как тлеют на дне его глаз те самые угли.

- А мне нет. Я был слеп не только, когда падал, я ослеп задолго до этого. Гордыня и тщеславие, ощущение собственного превосходства слишком долго росли во мне, крепли, набирались соком, как бутоны церберии. Мне надо было пасть, Эли. Или все-таки сдохнуть. К счастью, выбор сделали за меня.

- Ты же не…

- Именно это я и имею в виду, - невесело усмехается высший. – Из тьмы я восстал уже зрячим.

Я хмурюсь. Смотрю на Зарецкого и хмурюсь.

Проблема не в том, что Он не простит, проблема в том, что все та же чертова гордыня не дает хозяину «Безнадеги» простить себя.

- Что ты сделал?

- Готов был стереть с лица земли пару городов, - он произносит это так быстро, что слова сливаются в одно, беспорядочное и кривое. Что-то типа: «готобыстеретицаземи», и мне с трудом удается продраться сквозь них к смыслу.

Но все-таки удается.

- Почему?

- Потому что мог. Потому что они раздражали меня. Потому что у жалких, слабых, отвратительных людишек было то, чего никогда не было у меня. Я был так зол. В такой ярости, - Аарон спокоен, почти безразличен: нет даже раздражения в его интонациях, хватка на мне стала слабее. И мне приходится только догадываться, чего именно ему это стоило когда-то. Обиды на родителей всегда самые сильные, самые ядовитые. Будь ты хоть человек, хоть иной, хоть высший. Мы все чьи-то дети, даже я.

- Что?

- Его защита, Эли. Его любовь, Его помощь. Те, кого я «очищал», не всегда хотели быть «очищенными». И ведьмы, и колдуны, и иные… Их действительно было от чего очищать. И не все из них умирали… Я вытаскивал скверну, стирал грехи, пил яд стольких, что не хватит и десятка лет, чтобы назвать их просто по именам. И это был самый сильный, самый горький яд. Плотный, липкий, черный. В аду не каждый демон способен на то, что порой творили эти души… Эти люди… Изнасилования собственных дочерей и сыновей, каннибализм, пытки… Люди придумали бесчисленное множество пыток, а вместо наказания получали… меня. Он посылал к ним меня…