А Зарецкий все еще мечется, взгляд болезненный, опять дрожат за спиной начавшие проявляться крылья. Он впечатывает кулаки в столешницу возле раковины, и по камню ползут трещины. Потом еще раз и еще. Снова.

Он бьет с одуряющей силой, с яростью. Не издает ни звука, просто бьет. Летят осколки в стороны, трещат и хрустят. Аарон дышит, как загнанный зверь, его ад все плотнее и плотнее с каждым следующим ударом, злость все больше.

По пальцам струится кровь, костяшки сбиты до мяса, на висках пот. Его кровь цвета черненого серебра, не как у человека. Удары сыплются градом.

Я жду, не двигаюсь, даже не дышу. Стараюсь найти выход. Мне сложно, невероятно сложно собраться с мыслями. Я не Мара, я не знаю, что делать в таких ситуациях. Чаще всего я игнорирую такое… дерьмо, отворачиваюсь от него, потому что мне все равно. Но Аарон не «чаще всего» и мне не все равно.

Через вечность и раскуроченную к чертям столешницу падший опускает наконец-то измазанные в крови руки, рычит глухо и бессильно и сползает на пол, смотрит на меня так, что я готова материться и сама идти убивать.

Я слетаю со стола в один миг, застываю перед ним, не решаясь прикоснуться, давлю в себе беспокойство, нервозность, панику.

- Ты ждала меня… - выталкивает падший из себя.

- Аарон, - голос как будто не мой, во рту сухо, а тело бьет дрожь, - я… Я действительно звала, я ждала, я любила тебя. А еще… Где-то глубоко, где-то в самом далеком уголке сознания, задавленного страхом, болью, холодом и усталостью, я злилась на тебя, проклинала, даже ненавидела.

И ад Зарецкого вырывается на волю полностью, ревет вокруг, круша то, что еще можно крушить. Мерцает и гаснет свет, звенит оконное стекло, сходят с ума часы на микроволновке, что-то разбивается сбоку, трещит дерево. В глазах Аарона ад.

- Но мне плевать, слышишь? – я не приближаюсь и не касаюсь, мне надо, чтобы он меня услышал. - Мне плевать, по большому счету. Теперь все равно на то, что произошло тогда. Я не виню тебя, не ненавижу, не боюсь. И тогда не винила. Я здесь с тобой.

- Лис.

- И… это не секс, не желание пощекотать нервы, не один из моих дебильных поступков и… не  гештальт совершенно точно… я…

 Он подается ко мне, не давая договорить, его будто сметает. Обхватывает мои ноги, стоя на коленях, утыкается горячим лбом в живот. Меня шатает, качает из-за силы, разлитой в воздухе, штормит от того, что я чувствую, от того, что слышу в низком голосе и движениях.

Зарецкий на коленях – это трэш, это взрывает мне мозг своей неправильностью, болью.

- Прости меня, Лис.

Хочется ему врезать, встряхнуть, потому что кажется, что он меня так и не услышал, но сделать я ничего не успеваю.